– Галеев!
– крикнул фельдфебель.
– Скажи, как хвамилия командира нашего корпуса?

Галеев, растрепанный и несобранный солдат, из татар, неуклюже поднялся с земли и уставился на фельдфебеля.

– Не могу знать!
– ответил он гортанным голосом.

– У, татарская морда! Сколько раз буду тебе повторять одно и то же. Хвамилия нашего командира корпуса генерал-от-инхвантерии Обручев. Садись, Галеев...
– Фельдфебель высматривал очередную жертву.
– Что-то давно я тебя не бил, Охрименко...
– промолвил Кучеренко, глядя на сидевшего рядом с Сераковским солдата.
– Встань, Охрименко, и ответь, как зовут нашу государыню императрицу?

Солдат уныло молчал.

Почему-то так повелось, что Охрименко били все - унтеры, фельдфебель, ротный командир, били с удовольствием и без всякой на то причины, просто так. Сераковский глянул на фельдфебеля - не пьян ли он? Нет, Кучеренко был совершенно трезв, он не спеша подошел к Охрименко и равнодушно, лениво ударил его по щеке ладонью.

– Севастьянов, отвечай ты - что перво-наперво надо знать солдату? Опять не знаешь, дурья твоя башка? Повторяй за мной, скотина! "Солдату надо знать...
– он сделал паузу, - немного любить царя..."

– Как это "немного любить царя?" - спросил Сераковский, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

– Молчать!
– крикнул фельдфебель.
– Кто лучше знает, что написано в "Солдатской книжке", - солдат или же его командир? Отвечай, Бондарчук!

– Командир куда как лучше должен знать, чем солдат.

– Правильно, Бондарчук, садись!.. А тебе, Сераковский, я еще покажу, как встревать! Вот что, скажи, кого мы называем врагами внутренними?

– Всех тех, кто выступает против своей родины, кто хочет ей зла, ответил Сераковский.

– Дурак, а еще в ниверситете учился, - насмешливо сказал фельдфебель.
– Саенко, отвечай ты.

– Бунтарей супротив царя, веры и отечества, вроде Стеньки Разина, Пугачева, студентов, жидов и ляхов, - заученно отчеканил Саенко.

– Слышал, Сераковский?
– Фельдфебель самодовольно взглянул на Зыгмунта.

– Слышал! Однако вот я, например, лях... поляк. А службу несу государеву. Какой же я враг? Врагам оружие не доверяют, а мне ружье дали, штык...

– Не рассуждать!

Кто сжавшись комочком, кто раскинув руки, кто ничком - спали на нарах солдаты. Некоторые бормотали во сне что-то непонятное, кто-то стонал. Не спал лишь Сераковский. Сегодня его назначили в наряд дневальным, вне очереди, в наказание за то, что "встревал" - возражал фельдфебелю на занятиях "словесностью".

Сераковский в полной форме и со штыком у пояса ходил по притихшей казарме. Ему надо было следить за порядком - чтобы ночью не пили водку, не буянили, не отлучались без надобности и чтобы ничего ни у кого не пропало из сундучка. Деревянные самодельные сундучки, в которых солдаты хранили деньги и личные вещи, стояли у каждого под нарами, и лишь у Сераковского и Погорелова было по небольшому дорожному саквояжу.

Время тянулось медленно. С башенки над батальонной канцелярией часы пробили полночь, потом час. В казарме стало душно, задыхалась без свежего воздуха свеча. Иногда кто-нибудь просыпался, садился, дико оглядывался вокруг и снова валился на бок, погружаясь в тяжелый сон. Иногда кто-либо выходил на минутку. Вышел и Охрименко. Другие солдаты перекидывались с дневальным словечком, а тот прошел молча, словно ничего не видя перед собой, и долго не возвращался. Сераковский забеспокоился - не случилось ли что?
– шагнул за порог и услышал глухие судорожные рыдания.

Ночь была темная, только свет крупных южных звезд лился на остывающую землю Да изредка в западной части неба вспыхивали безмолвные зарницы.

Сераковский подошел к Охрименко.

– Что с тобой?
– спросил он участливо.

– Бильш не можу так, не можу. Все бьють, каты проклятущи, измываются над людыной, гирш, чим над собакою. Не можу я бильш так... Убегу, вот те крест, убегу...

– Ну куда ты убежишь, Охрименко?
– ласково сказал Сераковский.
– С одной стороны море, с другой - пустыня.

– В Персию убегу...

– Ты думаешь, там лучше, в Персии? Чужбина ведь!

– А бог его знае...

– Покинуть родину можно только в одном случае - если уверен, что там, на чужбине, будешь бороться за свободу отчизны.

Охрименко вздохнул.

– Откуда родом, не с Волыни, часом?
– спросил Сераковский, помолчав.

– Ни. С Чернигивщины. С-пид Козельца. Може, чулы?

– Как не чув, когда меня через этот город в жандармской бричке провезли!

– А за что вас?

– Ни за что в общем... Не понравился царю-батюшке, вот и угодил в солдаты.

– Дневальный!
– раздался громкий окрик унтера Поташева.

– У-у, звирюга!
– Охрименко потряс в воздухе огромным кулачищем. Вот як дам раз в его погану морду!..

– Здесь дневальный!
– откликнулся Сераковский. Скрипнула дверь, и в ее проеме, слабо освещенном изнутри свечой, показалась полуголая, в одних кальсонах, фигура унтера.

– Так вот как ты дневалишь! Разговорчики!.. Охрименко, ко мне!