– Великолепно! Вчера было первое собрание кружка. Пришло человек тридцать.

По обыкновению горячась, он стал рассказывать о вчерашнем вечере.

– Читали прекрасные стихи...

Чернышевский мягко улыбнулся:

– Если прекрасные, хорошо. Но, видите ли, Зигизмунд Игнатьевич, мне бы хотелось увидеть ваш кружок другим. Вы еще не знакомы с издателем и книгопродавцом Дмитрием Ефимовичем Кожанчиковым? У него на Невском можно приобрести весьма ценную литературу. Например, вот такую.
– Чернышевский вынул из бокового кармана сюртука небольшого формата газету, сложенную вчетверо.
– Это "Колокол". Первый нумер. Вольная русская газета, издаваемая в Лондоне Искандером.

– Великим изгнанником?
– спросил Сераковский взволнованно. Покажите!

Он взял газету и стал нетерпеливо проглядывать ее, сначала быстро, одни заголовки, потом все медленнее, внимательнее.

– Вы уже читали? Нет, вы только послушайте, что он пишет! "Неужели пройдет даром гигантский подвиг в Тавриде? Севастопольский солдат, израненный и твердый, как гранит, испытавший свою силу, так же подставит спину палке, как и прежде?" Боже мой! Ведь это то самое, о чем я думаю много лет, с того дня, когда нам дали в руки шпицрутены и заставили стать убийцами солдата Охрименко!
– Он поднял глаза на Чернышевского.
– Николай Гаврилович, вы можете мне оставить эту газету?

– Я для того и принес ее вам, Зигизмунд Игнатьевич... Но читать запрещенного Герцена одному, в одиночку, - слишком большая роскошь.

– Я вас понял, Николай Гаврилович. На следующем заседании кружка я познакомлю с "Колоколом" всех.

– Только, пожалуйста, будьте осторожны. Не забывайте, что Петропавловская крепость в получасе ходьбы.

– Третье отделение и того ближе.

– Вот-вот... обратите внимание, как остро ставится в "Колоколе" проблема освобождения крестьян. К ней примыкает другая проблема наделение землей тех, кто ее поливает своим потом. А это, конечно, потребует жертв, ибо, на мой взгляд, мирное, тихое развитие вообще невозможно. Без конвульсий нельзя сделать ни одного шага в истории. Чернышевский замолчал и прислушался.
– Кажется, звонят... На всякий случай, спрячьте газету.

– Не беспокойтесь, Николай Гаврилович, полиции пока еще не известен адрес этой квартиры.

– Как знать... Но пойдите же откройте, звонят!

– Это, наверное, Ясь.

Пришел, однако, не Станевич, а живший по соседству Новицкий.

– Ты выбрал очень удачное время для визита!
– сказал Сераковский, приглашая гостя в комнату.
– Знакомься, пожалуйста. Это...
– он показал на Чернышевского.

– ...Николай Гаврилович, - закончил Новицкий.
– С которым мы уже встречались несколько лет назад. Не помните? Николай Дементьевич Новицкий, - представился он.

– Сказать по правде, нет, - добродушно ответил Чернышевский.

– Тогда мы пытались разыскать вашу студенческую квартиру...

– И слава богу, не разыскали.
– Он рассмеялся.
– Я поныне не могу решить, что в ту пору было для меня более затруднительно - указать свою квартиру или принять кого в ней... Но если вы пожелаете навестить меня сейчас, то милости просим. Я живу... Впрочем, вот моя визитная карточка. Он стал шарить по многочисленным карманам своего костюма, но безрезультатно.
– Ничего не поделаешь, - сказал он, - придется вам записать адрес... А я-то собирался сегодня же отдать два-три визита! Вот растяпа!

– Николай Гаврилович, не беспокойтесь, все поправимо!
– Сераковский пришел ему на помощь.
– У меня есть готовые карточки, на которых остается только написать имя.

Не дожидаясь согласия Чернышевского, он уселся за письменный стол, вынул из ящика пачку карточек и начал быстро писать на них "Николай Гаврилович Чернышевский". Он очень торопился, и чернила брызгали, оставляя многочисленные пятна. Уже давно были готовы три первые карточки, а Сераковский все писал новые.

– Да, постойте, постойте, Зигизмунд Игнатьевич, на что мне столько! Чернышевский, добродушно смеясь, тщетно попытался удержать Сераковского.

– Ничего, пригодятся на случай, если вдруг опять потеряете!

Сераковский взбежал на четвертый этаж и, распахнув дверь, крикнул с порога:

– Ясь, слушай! Какая новость! На той неделе приезжает Шевченко... Ты не знаешь, когда приходит поезд из Москвы?

– Ты что, собираешься всю неделю ходить на вокзал? Поезд приходит часа в два, что ли.

– Черт возьми! В самый разгар лекций!

Манкировать занятиями было накладно: за пятнадцать минут опоздания объявляли выговор, за полчаса - полагался суточный арест.

– Что касается приезда Тараса, то я рад не меньше тебя, - сказал Станевич.

Еще в прошлом году Сераковский написал Шевченко письмо, вернее, приписал несколько строк к письму Залеского, в которых как бы предугадывал близкую встречу. В тот памятный день, третьего июля, он навсегда покидал Оренбург.

"Батьку!
– Так Сераковский всегда называл в письмах Шевченко.
– До свидания в Петербурге или в Киеве. Алла-Екбер! Бог великий - увидимся! Еду с полной надеждой, что судьба всех нас облегчится!.. Великие люди великие переносили страдания. Одно из величайших - степь безвыходная, дикая пустыня. На пустыне жид певец Апокалипсиса. На пустыне ты теперь живешь, наш лебедю!.. Прощай! Целую тебя, до свидания. Твои Сигизмунд".