– Вы за что попали в роту?
– спросил он одного из заключенных.

– За потерю тесака, ваше благородие. На полтора года.

Сераковский посмотрел на коменданта.

– Вы не помните, Федор Федорович, сколько стоит тесак?

– Копеек пятьдесят, наверное.
– Пандель пожал плечами.

– А содержание заключенного в крепости в течение полутора лет обойдется казне в триста рублей. Это в среднем по империи.

Вокруг Сераковского уже собралась небольшая толпа. По тому, как почтительно вел себя рядом с ним комендант, заключенные поняли, что, несмотря на меньший чин, главным здесь все же этот капитан Генерального штаба.

– А вы за что осуждены?
– спросил Сераковский у молодого красивого арестанта с цепью на ногах.

– Солдатом будучи, офицера ударил.
– Арестант усмехнулся.
– Должно быть, больно... Он меня "безмозглым полячишкой" обозвал.

– А вы поляк?

– Русский, с вашего позволения.

– Чего же вы ударили офицера? Обиделись, что вас поляком назвали?

– Никак-с нет. За поляков обиделся!
– Он помолчал.
– Я с поляками рос, друзей-поляков имел много, вот и взяла меня злость, что их так обзывают. Уж вы похлопочите за меня в Петербурге.

– И за меня!.. И за меня!..
– послышалось с разных сторон.

– Молчать!
– крикнул, подбегая, плац-майор, но, увидев коменданта и незнакомого офицера Генерального штаба, пробормотал: - Извините, ваше превосходительство!.. Тот опять больным притворился. Пришлось всыпать полсотни горяченьких...

– А вам не пришло в голову, майор, что этот человек действительно болен? Вы его показывали лекарю?
– спросил Сераковский.

– А зачем лекарю? Я лучше любого лекаря лодыря определю. На слух. Если кричит благим матом, когда лупят, значит, лодырь. Настоящие больные, те быстро с ног сваливаются.

Сераковский потребовал штрафной журнал, и ему принесли толстую тетрадь, испещренную фамилиями и цифрами. "За картежную игру Иванову 4-му - 50 ударов", - прочитал Зыгмунт.
– "За шум в отделении - 20 ударов", "За приобретение пачки табака...
– 15". Слово "удары" часто не писалось, цифра говорила сама за себя.

Били за все - за шум в отделении, за воровство рубашки у соседа, за порчу тарелки, за ссору, за намерение пронести в камеру водку, за "непослушание фельдфебелю", за то, что знал и не донес начальству на других арестантов...

Чем больше читал эту страшную книгу Сераковский, тем мрачнее становилось его лицо. "Всюду одно и то же, по всей России, - думал он. Плеть, кулак, кнут, трость, всюду кровь..."

Ни комендант, ни плац-майор так и не отставали больше от Сераковского, покуда тот ходил по крепостной тюрьме. Оба они порядочно перетрусили перед этим странным офицером, присланным самим военным министром, отвечали невпопад и всегда утвердительно: да, в баню арестантов водят каждую неделю... белье чистое... пища хорошая...

Комендант часто посматривал на часы и несколько раз предлагал пойти к нему домой "откушать", но Сераковский отказывался, говорил, что намерен отведать арестантской пищи.

– Помилуйте, Сигизмунд Игнатьевич!
– Комендант взмолился.
– Супруга, Анна Павловна, дочки - все ждут дорогого гостя... Обед, как на праздник, готовят.

Все-таки они пошли в арестантскую столовую, помещавшуюся в грязном и темном подвале. В углу стоял деревянный ушат, у которого хозяйничал пожилой арестант - дежурный. К нему в очередь подходили другие арестанты с мисками. Дежурный черпал ковшом какую-то серую бурду и наливал в миски.

– Давайте и мы с вами, - предложил Сераковский.
– Пища у арестантов, вы говорите, хорошая...

Плац-майор, переглянувшись с комендантом, выбежал за дверь, но Сераковский сказал, что будет есть только из того ушата, который видит перед собой, и попросил налить три миски супа.

– Побойтесь бога, Сигизмунд Игнатьевич, Зачем вы старика перед арестантами позорите?
– сказал комендант еле слышно.
– Не могу я есть эту гадость. И вы не сможете.

– Хорошо, Федор Федорович, идемте отсюда. Но не к вам, а сначала в хлев. Хочу посмотреть на свиней, которых вы держите.

Комендант покраснел.

– Все-таки донесли стервецы. И когда успели?

Два месяца ездил Сераковский по крепостям, побывал в Гродно, Витебске, Могилеве, Минске, Сувалках и всюду видел одно и то же своеволие, беззаконие, обман. Пьяных невежественных офицеров, превращавших жизнь заключенных в пытку, тюрьмы, которые не исправляли преступников, а ожесточали их.

Особенно страшны были одиночки. Он вспомнил Гродненскую цитадель, стук капель, падающих со сводчатого потолка, крохотное оконце вверху, почти не дающее света, окованные железом двери. Он шел по коридору вместе с комендантом под аккомпанемент бешеного стука. Из камер доносились площадная ругань, стоны, плач.