Выбор моего отца — вот из-за чего его убили. И я часто задавался вопросом, поступил бы он как-нибудь по-другому, зная, что рискует гораздо большим, чем собственной жизнью. Он был превосходным паханом и ужасным отцом. Я всегда клялся, что буду другим.

Я отличный стрелок, что я только что продемонстрировал.

— Отпусти их. Они не имеют к этому никакого отношения.

Дмитрий прищелкивает языком.

— У меня есть теория, что ты будешь более сговорчивым, если они останутся.

— Я останусь.

Я бросаю взгляд на Лайлу, но она сосредоточена на Дмитрии.

— Отпусти Лео. Я останусь.

Дмитрий наклоняет голову, раздумывая.

Я не думаю, что есть хоть малейший шанс, что он согласится.

Я тот, кто ему нужен. Лео также ценен для него как мой наследник. Они оба были приманкой, он мог просто взять Лео. Это говорит мне о том, что Дмитрий знает — или, по крайней мере, подозревает, — что Лайла так же важна для меня, как и мой сын.

После долгих раздумий Дмитрий соглашается.

— Хорошо. Мальчик может идти.

Его пистолет переводится с Лео на Лайлу, что мало уменьшает мое беспокойство. Я отвлекаюсь на то, что Лео бежит ко мне, а не к двери. Я наклоняюсь, чтобы обнять его, рассчитывая на то, что Дмитрию будет неудобно стрелять в меня во время разговора с моим ребенком. У него одна из худших черт потенциального лидера — жажда одобрения.

Я обнимаю Лео всего несколько секунд. Дмитрий может быстро передумать, и я не хочу, чтобы мой сын находился поблизости, если это произойдет.

— В конце коридора есть дверь. Спустись по лестнице. Там есть люди, и они защитят тебя.

Лео кивает, такой стойкий и решительный, что у меня что-то разрывается в груди. Дети не должны быть такими храбрыми. Они должны смеяться, играть и оставаться в прискорбном неведении о том, каким странным и пугающим местом может быть мир.

— Я люблю тебя, Лео, — говорю я ему. Три простых слова, которые мой отец никогда не говорил мне. — Помни это всегда.

Еще один кивок, такой же серьезный.

— Иди.

Он слушается, выскакивая за дверь в коридор. И на долю секунды я чувствую облегчение. Затем я смотрю на Дмитрия. Смотрю на пистолет, который он держит, и все, что я чувствую, — это ужас.

Я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы вытащить Лайлу отсюда. Но есть большая вероятность, что у меня ничего не получится. В глазах Дмитрия она совершенно бесполезный материал. Американка, не русская. Бедная, не богатая. Я мог бы сделать все, что он попросит, и все еще есть огромный шанс, что он убьет ее.

Часть меня — отстраненная часть Пахана, которая является копией моего отца, — знает, что я должен развернуться и уйти отсюда. Я рискую своей жизнью ради женщины, которой не обязан хранить верность. Мы не женаты. Мы даже не пара. И я все еще вооружен. Этого хода Дмитрий не ожидает.

Но мои ноги не перемещаются ни на дюйм.

— Теперь она. — Я перехожу на русский.

Дмитрий смеется.

— Брось пистолет, и я подумаю об этом. Оставишь его при себе, и она умрет.

Черт.

Выражение его лица — сплошное торжество. Он любит подобные игры. Ему нравится, что он наконец взял верх.

Это ужасная сделка. Ничего похожего на гарантию. Но я ставлю пистолет на предохранитель и бросаю его на пол, потому что, если я этого не сделаю и он убьет ее, я никогда не смогу простить себя.

Выражение лица Дмитрия — сплошное удивление. И я понимаю, что он понятия не имел, сработает ли это. Может быть, нарциссу просто слишком сложно понять, как можно ставить кого-то другого выше себя.

Удивление переходит в ликование.

— Присаживайся.

Он наконец отводит пистолет от Лайлы, но я не осмеливаюсь взглянуть на нее. Я подхожу к стулу, на который он указывает, надеясь, что послушание убаюкает его ложным чувством самодовольства, пока я не придумаю какой-нибудь план.

Как только я сажусь, Дмитрий размахивает парой наручников перед моим лицом. Металл поблескивает в угасающем свете.

— Надень это.

Я ухмыляюсь, беря их.

— Я не знал, что ты увлекаешься таким, кузен.