Очень хотелось курить, но вспышка зажженной спички или мерцание тлеющей сигареты могли стоить жизни. За прошедший час Джейкоб почти не шелохнулся. Чуть изменить положение винтовки, медленно повернуть голову, но не более того, как советовал сержант Абрамс. Джейкоб попытался нащупать пальцами в кармане куртки пачку жвачки, но вспомнил, что два дня назад отдал ее деревенскому мальчишке. Он снова посмотрел на небо: только луна, и ни единой звезды. Казалось, обе армии бесшумно отступили, оставив его одного на берегу замерзшей реки.

И вдруг, словно в опровержение, – какое-то движение на противоположной стороне. Джейкоб чуть сдвинул винтовку и, положив палец на спусковой крючок, принялся наблюдать за дальним берегом и мелководьем, скованным льдом. Ни малейших признаков жизни. После нескольких часов в карауле солдату запросто может привидеться что угодно, возможны даже галлюцинации. Шум ветра превращается в шепот, тени обретают плоть. Джейкоб убрал палец. Как однажды сказал Мерфи, в карауле сильнее боязни одиночества может быть только страх, что ты не один. Каждый часовой справлялся с этим страхом по-своему. «Я делаю так: говорю себе, что я не человек, а дерево и мое сердце находится в центре первого кольца в стволе, – объяснял им сержант Абрамс. – Если не двигаться, враг может посмотреть прямо на тебя и увидеть лишь дерево, может пройти совсем рядом и даже не заметить».

Солдат представил себя и Наоми в доме на ферме. Каждую ночь Джейкоб мысленно перестраивал здание: сначала балки и каркас, потом стены, полы и окна, крыша и крыльцо. Каждый гвоздь и каждая доска на своем месте, и сам он – в центре всего этого. Центр древесного ствола – то, что пильщики называют сердцевиной. Вот что его защищает.

Взгляд Джейкоба скользил из стороны в сторону. В Северной Каролине ему доводилось видеть замерзшие ручьи, и довольно большие, но целую реку подо льдом – никогда. В письмах Наоми он признавался, что, прежде чем попасть сюда, не понимал, что такое холод. Или одиночество. Он снова задумался об их решении создать семью. Наоми исполнится восемнадцать только в мае. Хотя ее сестра Лайла родила первенца в семнадцать, Джейкоба все равно тревожил возраст невесты. Его родители могли бы и помочь им. Впрочем, целый год после того, как они с Наоми тайком поженились, им удавалось неплохо жить и без поддержки. Они накопили достаточно денег, чтобы, когда доктор Иган запретил Наоми поднимать тяжести, она могла позволить себе оставить работу в больничной прачечной. Но потом в Корее началась война, и в декабре, когда Наоми была уже на пятом месяце, пришла повестка.

– Ты же поклялся, что никогда больше даже не ступишь на порог нашего дома, – сказал отец Джейкобу, увидев его на крыльце. Изнутри донеслись шаги матери. Отец, так и не убравший ладонь с дверной ручки, открыл створку пошире, чтобы она увидела, кто пришел. На каминной полке за спинами родителей стояла фотография с выпускного: Джейкоб и Вероника Уивер. Единственная его фотография, которую они не убрали. Отец с матерью сделали это назло, а заодно хотели напомнить, что ничего не изменится, если на то не будет воли его родителей.

– Знаю, мы в последнее время не ладили, но я хочу это изменить.

– Мы говорили тебе, как нужно поступить, – отрезал отец. – Выбор был за тобой.

– Вы все равно остаетесь моими родителями. Я ваш сын, и скоро у вас будет внук или внучка.

На лице отца появилась холодная улыбка, знакомая Джейкобу с детства.

– Значит, ты пришел поговорить о наследстве.

– Нет, не об этом.

– Тогда о чем? – спросила мать.

Он не сразу ответил, готовясь к тому, что неизбежно последует за известием: упреки в том, что, если бы Джейкоб их послушался, все было бы иначе. Но на лице матери появилось совсем иное выражение, словно она заранее знала: что бы ни сказал им сейчас Джейкоб, весть будет плохой.

– Меня призывают.

Пальцы отца соскользнули с дверной ручки. На лице у него не было ни торжества, ни горя – только потрясение. Мать принялась качать головой, содрогаясь всем телом.

– Мало нам было потерять двоих детей? – запричитала она дрогнувшим голосом и махнула рукой в сторону кладбища, где были похоронены сестры Джейкоба. – Слышать этого не могу! – добавила она, закрывая лицо ладонью. – Не могу! Не могу!

Она бросилась к себе в спальню и закрыла дверь.

Отец, казалось, собирался последовать за матерью, но потом снова обернулся к Джейкобу.

– Можешь винить меня в том, что я женился, – сказал тот. – Возможно, нужно было подождать, как ты и говорил. Но в том, что пришла повестка, я не виноват.

– Если бы ты нас послушался, получил бы отсрочку на время учебы в колледже, как получил ее сын Дойла Брока, – процедил отец. – Но ты же и знать ничего не желал, верно?

Джейкобу хотелось сказать, что никто, даже сам отец, не мог предвидеть, что начнется война, но он понимал, что тогда отец разозлится еще сильнее, дав волю самодовольству и мстительности.

– Я пришел сюда не только из-за повестки, – произнес Джейкоб максимально примирительным тоном.

– Тогда из-за чего?

– Я прошу вас помочь Наоми и ребенку в мое отсутствие. Пусть я и разочаровал вас, они в этом не виноваты. Я прошу вас с мамой приглядывать за моей женой, – добавил он, – и разрешить ей переехать к вам, когда подойдет срок. Так или иначе, это будет ваш внук, ваша кровь.

– С чего ты так решил? – скривился в ответ отец. – Я бы не стал верить этой девице на слово.