— Они возвращаются, — Берингар указал на штору, за которой располагались мастерская и входная дверь. — Мастер, прошу вас встретить гостей. Можете не подвергать их дополнительному допросу, Арман не знает второго пароля.

Стефан вышел, прихрамывая, и пошёл караулить. Адель чувствовала — никто не идёт, но положенная благодарность из неё не лезла ни в какую. Перед глазами снова плясали чёрные мушки, алая пелена пока не показалась, лишь предупреждая о своём появлении ядовито-розовыми волнами гнева. Она не столько видела цвета, сколько чувствовала их внутри себя.

Когда Адель немного отпустило, она увидела, что ничего не изменилось: Берингар сидел напротив, Милош — рядом, только оба внимательно смотрели на неё. Не желая чувствовать себя подопытным кроликом, Адель отвернулась к стене. Требовалось что-то сказать, но как же она не хотела! Колени дрожали, сведённые вместе, дышать становилось нелегко. Протянув руку к шее, Адель сорвала с себя простые чёрные бусы.

— Пожалуйста, — начал было Берингар, но она перебила:

— Ради всего на свете, заткнись.

Милош попытался разбавить атмосферу своими байками, но получил такой же ответ. Через какое-то время Адель действительно успокоилась, однако заставить себя извиниться так и не смогла — она понимала, что эти двое хотели как лучше, но понимала также, что старались не ради неё. Они не Арман, чтобы она извинялась за то, что не может контролировать.

Теперь в комнату набились все: кривоногий мастер, уставшие от беготни по городу Лаура и Арман, долгожданный писарь. Последний полностью соответствовал описанию Берингара: снулая рыба без тени эмоций и мыслей на лице втиснула себя в кресло и молчала. Не заботясь о том, что о ней подумают, Адель пересела к Арману — только рядом с братом она могла надеяться на своё спокойствие. К счастью, Арман всё понял и незаметно для остальных погладил её по плечу.

— Господа и дамы, — деловой тон Берингара превращал любое помещение в важный замковый зал. Наверное, вещай он из кладовки, эффект был бы такой же. — Я рад представить вам главного человека в нашей миссии, господина писаря. Стоит прояснить несколько моментов: на время работы этот достойный человек лишён имени, памяти и чувств. Он добровольно принёс обет, запрещающий вышеперечисленное, и поклялся работать на благо книги.

— К чему такие меры? — воскликнула Лаура. — Разве не мы должны защищать его и книгу?

— Сильнейшую опасность книге может причинить тот, кто её пишет, — покачал головой Берингар. — Так было решено на совете ради безопасности нашего дела. Я поясню: записи в книге делаются особым образом, и пишущий пропускает через себя определённое количество магии. Это нужно для того, чтобы книга противостояла чуждому магическому воздействию, а также уцелела сквозь века. Магии может оказаться слишком много, но человек, лишённый чувств, не ощутит этого влияния и сможет сохранить на бумаге всё, от рецепта зелий до детального описания порчи — он всего лишь сосуд, причём промежуточный. Также господин писарь будет знать больше всех: недостаточно выслушать — пока история не записана, она не имеет трети своей силы.

— Получается, рассказ госпожи Жизель…

— Верно, Лаура. Мы все помним его, но не пропускаем через своё сердце, руки и чернила. С теоретическими главами было проще: на них заклятья наложили потом. Когда господин писарь запишет историю с моих слов, когда она коснётся той самой книги, заговорённых страниц, спрятанных в правильном переплёте, тогда она обретёт силу. Тот, кто пишет такие вещи, должен их забыть: слишком много чужих воспоминаний — первый шаг к безумию.

— Что насчёт имени? — спросил Милош одновременно со Стефаном. — Это-то чем мешает?

— Советом старейшин было решено, что тот, кто принимает на себя судьбы многих, должен на время отказаться от своей собственной. Для большей безопасности книги, магии и себя самого господин писарь будет бездушным пером, которое повинуется чужому слову, — безжалостно сказал Берингар. — Один человек не в состоянии пережить столько, сколько ему предстоит записать. Одна книга не в состоянии пережить столько авторов, поэтому он будет один. Что касается магии…

— Жуть какая, — сдвинул брови Стефан. От этого жеста пенсне подпрыгнуло на носу, но мастер вовремя поймал свои стёкла. — Это всё сделано для того, чтобы он не сбежал.

— Он не может сбежать. Писарь и книга связаны дополнительным обетом.

Писарь слушал Берингара молча, если вообще слушал. Его пустой взгляд не пугал Адель, но вызывал что-то между отвращением и жалостью. С другой стороны, так даже проще: им придётся защищать не живого человека с его порывами и капризами, а какую-то… соломенную куклу.

— Сколько предосторожностей.

— Так принято, мастер. Мы не можем рисковать.

Все помолчали, переваривая новости. Писарь равнодушно поглядел на каждого, ничего не сказал — конечно же — и перевёл взгляд на напольные часы.