— А как у тебя с подсчетом: конца еще не видно?.. Сколько на трудодень зерна падает?

— Зерна-то?

Эта цифра была уже давно выведена им, но счетовод решил, что так вот, просто, объявлять ее не годится. Для вящей убедительности он еще раз проверил свои расчеты. И теперь, хитро улыбаясь, неторопливо свертывал папиросу.

— Как думаешь: сколько?

Герасимов понял, что счетовод хочет ошеломить его высокой цифрой, и решил доставить ему это удовольствие.

— По два кило наберется?

Счетовод, торжествующе поглядывая на председателя, медленно отвинчивал колпачок зажигалки. Раскурив цыгарку, он торжественно объявил:

— Три шестьсот.

И, любуясь произведенным эффектом, захохотал.

— Неужели три шестьсот?

— Три килограммчика шестьсот граммчиков!

Счетовод, движением головы скинув очки со лба на нос, объяснил расчеты. Герасимов внимательно слушал его и все более и более мрачнел. Когда счетовод кончил, Герасимов вытащил из кармана ворох бумажек и огрызок карандаша и проворчал:

— По моим понятиям должно получиться больше… Должно быть по три килограмма и шестьсот пятьдесят граммов.

— По каким-таким твоим понятиям? — раздраженно воскликнул счетовод.

Герасимов, склонившись над столом, бережно разбирал полуистертые бумажки, вкривь и вкось исписанные цифрами. Редеющие волосы его, среди которых проблескивала лысина, стояли торчком на голове.

— Да что ты там ищешь? Здесь бухгалтерия, а он по шпаргалкам каким-то лазит, — презрительно фыркнул счетовод.

— Погоди, Андрей… дай разберусь… Клади на счетах…

Герасимов стал называть цифры.

Заспорили. Дремота соскочила с Герасимова. Он раздраженно переворачивал свои бумажки и колючим взглядом смотрел на растерянного счетовода.

— Ну-ка, скажи, сколько… да ты погоди, не кипятись… Сколько в первом амбаре по твоим бухгалтериям числится?

— Да ты что? Где я тебе такие сведения возьму? У меня все зерно бруттом числится… общим чохом, значит, а не поамбарно.

— Чохом-то чохом, может быть, это по-вашему так и надо, а мне ты вычти, сколько в первом амбаре? — невозмутимо настаивал председатель.

Недовольный счетовод выворотил из шкафа увесистую стопу приемных актов. Сердито ворча, он принялся просматривать их. Оказалось, что последняя сдача не была заприходована.

— Бухгалтерия! — покосился Герасимов на счетовода.

— Да была ли эта сдача?

— А как же не была? Ты сам и акт-то писал. Как раз в тот день, когда меня Станишин к телефону вытребовал прямо из амбара.

— Те-те-те!.. А ведь правда! Ведь я его, акт-то, дома за зеркало сунул, с тех пор там и лежит. Значит, так оно по-твоему и выходит: по три килограмма и шестьсот пятьдесят граммов.

Герасимов облегченно вздохнул.

— Пятьдесят граммов не велика, вроде, куча, а прикинь-ка, сколько Марье Решиной на семьсот-то трудодней придется. Это ведь хлеб, а?

Цифры были уточнены, Герасимов был прав. Счетовод, ворча что-то в усы, неторопливо и бережно собирал бумаги.

— Андрей Спиридонович, слыхал? Рабочие МТС опять в фонд обороны отчисление делают.

— Нет, не слыхал, — отозвался счетовод. — Дело не плохое, молодцы.

— А нам как быть? — спросил Герасимов.

Счетовод запер шкаф, одернул рубаху.

— Нам как быть? Очень просто — я согласен дать тридцать процентов хлеба… Другие тоже не откажут. Для фронта никто не пожалеет.

Герасимов вздохнул.

— Значит, поставим вопрос… Как бы не запротестовали многосемейные-то.

— А никто неволить не будет, дело полюбовное.

Счетовод долго возился с замком письменного стола, гремел ключами.

— Я тебя, Кузьмич, насквозь вижу. Боишься ты не знай чего. Собрания один раз в год собираешь. Вот и получается. Тут тебе и Настя Скрипка и все прочее.

Герасимов досадливо махнул рукой.

— Ладно уж. Пойдем домой.

Такие ворчливые разговоры он выслушивал от счетовода не впервые. Они не доставляли ему удовольствия, но возразить не было оснований — счетовод был прав.

…Пели уже третьи петухи, когда они вышли из правления. На улице мягким ковром лежал только что выпавший снег. Морозило.

— Когда отчетное думаешь собирать? — спросил счетовод.

— На днях надо собирать.

— Вот на нем и внеси предложение насчет отчисления. В аккурат будет.