Может быть, она вернулась? Не могу вспомнить.

Я не могу позвонить Мерседес. Она может воспользоваться этим как возможностью втянуть меня в свой «культ столовых приборов».

При этих мыслях у меня вырывается смех.

Культ столовых приборов.

Культ.

Кинк.

Культ кинка на столовые приборы. Это нелегко сказать.

Странный культ столовых приборов. Нет, это так же плохо.

У меня снова вырывается смешок.

Или хорошо.

Кто я такая, чтобы судить?

Я открываю ящик под раковиной и достаю серебряную ложку, которую спрятала там рядом с ведром неделю назад.

Суперсолдат?

Верно.

Эх, было бы неплохо.

Поднося ложку к лицу, я говорю.

— Если там кто-то есть, у меня есть для тебя секрет, но ты не должен его никому рассказывать, — единственный признак движения, который я вижу в ложке — это мое искаженное отражение, но я все равно продолжаю. — Я сильная, независимая женщина, но иногда я не хочу быть сильной. Сегодня вечером я сделала кое-что глупое, и мне страшно, — у меня на глазах выступают слезы. — Я знаю, что не должна бояться. Женщинам больше не нужны мужчины. Нам никто не нужен. Но я хочу, чтобы кто-нибудь обнял меня и сказал, что все будет хорошо. Я хочу свернуться калачиком на коленях у кого-то, кто любит меня такой, какая я есть, — я представляю, что передразниваю ложку. — Не смей осуждать меня. Меня так тошнит от того, что все говорят мне, кем я должна быть, — ложка не отвечает, но я и не жду ответа, а продолжаю. — Если ты действительно оказался в ловушке, то попал не к тому человеку, я не верю в попытки изменить мужчину… — направляясь в свою спальню, я шучу. — Забавная? Я? Вы так думаете? Сэр, если вы делаете мне комплимент за то, что я залезла в свою постель, вы сильно переоцениваете этот подвиг. Однажды я трахнулась с парнем только потому, что чувствовала себя виноватой из-за того, какой дорогой был ужин. Этот парень мне даже не нравился, — делая вид, что ложка шокирована этим заявлением, я добавляю. — Всего один раз, и секс был разочаровывающий, так что тебе не нужно читать мне нотации — урок уже усвоен.

Некоторое время спустя, сидя посреди кровати по-прежнему голышом, все еще держа чертову серебряную ложку, я зеваю и снова подношу ее к лицу.

— Ты привык быть ложкой. Я уверена, что там одиноко, но угадай что? Люди здесь тоже одиноки. Я не могла дождаться, когда съеду из родительского дома, но никто не говорил мне, что взросление будет означать проводить так много времени в одиночестве.

Все еще держа ложку, я откидываюсь на подушки.

— Тебе повезло, что ты ложка. Оставайся таким. Жизнь трудна, — я вздыхаю. — Я чувствую, что у меня есть друзья, но сколько их у меня на самом деле? Я думала, Грег был другом, но теперь я думаю, он просто хочет меня трахнуть. Я считала, что с возрастом жизнь станет проще, но она так чертовски сбивает с толку. Оставаться дома одиноко. Выходить на улицу небезопасно. Люди отстой, — я морщу нос. — Ты тоже, — я переворачиваюсь на бок и кладу ложку на запасную подушку. — Останься со мной. Я не хочу быть одна, если проснусь мертвой.

Когда ложка остается такой тихой, какой и должна быть, я закрываю глаза и отворачиваюсь от нее.

— Даже если в тебе есть суперсолдат, я не хочу его. Хотеть кого-либо небезопасно. Как только ты открываешься людям, они либо показывают тебе свою сумасшедшую сторону, либо подсыпают что-нибудь в твой напиток. Однако я не могу позволить им победить. Завтра я пойду в полицию по поводу того парня в баре, а потом верну тебя Мерседес. И мы больше никогда не будем вспоминать этот день.

Сон приходит, пока я пытаюсь убедить себя, что мне не страшно и не одиноко.

Глава четвертая

‡

Джек

Лексингтон, Массачусетс

1942

Меня не должно быть здесь, но альтернатива еще хуже, поэтому я делаю то, что необходимо. Обостренные чувства предупреждают меня о чьем-то приближении, но прошлая жизнь в слепоте позволяет быстро распознать шаги Фарли.

В абсолютной тьме облачной ночи я шепчу.

— Фарли, это Джексон.

Шаги на мгновение останавливаются, затем Фарли спешит ко мне и заключает в мужские объятия, его голова едва достает мне до плеч.

— Прошло слишком много времени, Джексон. Мы начали бояться за тебя.

Я обнимаю его в ответ.

— Я в порядке. На самом деле, лучше, чем в порядке. Я вижу.

— Что? — несмотря на темноту, я могу разглядеть детали лица Фарли. Длинное и худое, как и все остальное в нем. Волосы белые и зачесаны назад, но глаза такие добрые, какими я всегда их представлял. Я борюсь с желанием снова обнять его. Вот о ком я думаю, когда кто-то спрашивает меня об отце. — Как это возможно?

— Я могу рассказать тебе все, что знаю, но у меня мало времени. Я уже подверг риску тебя и маму, приехав сюда. Скоро произойдет нечто такое, из-за чего я не смогу вернуться домой, по крайней мере, до окончания войны, но я не мог уехать не…

— Не увидев лицо своей матери.

Он хорошо меня знает. Я проглатываю ком, который на мгновение застревает в горле.

— Я полон решимости вернуться, Фарли, но на всякий случай, если я этого не сделаю… — начинаю я, и он кивает. — Мне нужно кое-что сказать. Они знают, кто я и кто мой отец. Они позволили мне зарегистрироваться как Джек Салли, но это не изменило требования, предъявляемого к каждому мужчине в программе. Джексон Чатфилд должен умереть до того, как мы приступим к работе. Это будет несчастный случай, и найденное тело будет изуродовано до неузнаваемости. Это буду не я, но его нужно принять и похоронить как меня.

— Твоя мать…

— Вот почему я здесь. Я не мог уйти, зная, что она будет оплакивать то, чего не произошло. Буду честен с тобой, то, что я делаю, опасно. Возможно, я не вернусь, но я умру героем… просто не это будет не официальная смерть.

— Я ничего из этого не понимаю. Как они вылечили твое зрение?

— Они делают нам уколы, — я пожимаю плечами и вздыхаю. — Не все их переживают, но если ты выживаешь, они исправляют все, что с тобой не так. Более чем исправляют. Я становлюсь сильнее с каждым днем, и если мне причиняют боль, я исцеляюсь быстрее, чем обычно. Действительно быстро. И отрубленные части тела регенерируются.