Мун никогда не ждал меня. Он не мог ждать кого-то, кого не знал. Теперь это казалось таким подарком, когда тебя ждут. Я не могла поверить, что когда-либо были люди, которые ждали меня на углу конкретной улицы в конкретный час, среди всех возможных улиц и времен в мире.

– Да, – сказала я. – Он ждет меня.

– Можно я пойду с тобой? – спросила девушка. – Я хочу посмотреть, куда приведут тебя мои подошвы. Я хочу посмотреть, как в них изменится твоя жизнь.

Она пошла со мной в театр и купила билет на соседнее место. Она быстро шла рядом со мной и бросала сердитый взгляд на любого, кто мешал нам пересечь вестибюль, как будто мое судьбоносное воссоединение нельзя было отложить ни на секунду. Когда мы заняли свои места в темном зале, я посмотрела вокруг. Муна, конечно же, нигде не было видно.

Красный занавес раскрылся, и представление началось. Когда я стала свидетелем невероятной грации и точности танцоров балета, я осознала, что Мун когда-то принадлежал этому миру. Но я также поняла, почему он ушел оттуда. Когда Мун танцевал, он проявлял самоконтроль, однако все время давал понять, что его целостность вот-вот нарушится. Он начинал не с позиции силы, а с позиции разрушения, и это придавало его движениям эпический характер выживания. Артисты балета же были не более чем исправно работающими машинами, бесшумными и изготовленными из неопрена. В какой-то момент один из танцоров упал на бок. Остальные даже не дрогнули. Он быстро поднялся, и труппа вокруг него превратилась в неприступное совершенство. Я почувствовала, как танцоры молча поклялись, что впредь не случится ничего подобного.

Во время антракта, девушка повернулась ко мне.

– Где человек, которого ты любишь? – спросила она.

– Его здесь нет, – ответила я.

– Я думала, он ждал тебя.

– Вся правда в том, что он не знает, кто я такая.

– Возможно, прямо сейчас он ждет тебя где-нибудь в другом месте.

– Как я уже сказала, он меня даже не знает.

– Ему не нужно знать, кто ты такая, чтобы ждать тебя. Ты должна его найти. Как только ты покажешь ему всю силу того, кто ты есть, он поймет, что ждал тебя. Ты должна появиться и столкнуть его лицом к лицу с судьбой, которой ты являешься.

Я уставилась на нее. Она внимательно наблюдала за мной, без улыбки.

– Ты уже испробовала этот метод на себе? – спросила я.

– С тобой, – ответила она.

– Послушай, я не знаю, почему ты… как… жвачка. Прицепилась ко мне. – У меня был один из тех моментов, когда моего корейского не хватало, чтобы выразить мои мысли. – Ты меня не знаешь.

Она стала еще более неулыбчивой. При этом она не хмурилась. Для меня было загадкой, как ей это удавалось.

– Разумеется, я понятия не имею, кто ты, – согласилась она. – И я, конечно, не знаю, кем ты должна быть. Для меня ты останешься одной из многих людей, которых я не знаю. Моя единственная мера того, что ты продолжаешь существовать, – это непознаваемость. Если бы я тебя знала, у меня возникло бы искушение использовать это знание, чтобы произвести на тебя определенное впечатление. Нет, я не хочу, чтобы ты была кем-то, кем я тебя считаю. В любом случае не будь такой самонадеянной. Я доверяю своим подошвам больше, чем тебе. И они велят мне следовать за тобой.

После того как представление закончилось, мы остались на своих местах. Я спросила ее о длинном шраме, который шел параллельно ее ключице. Она оттянула в сторону ворот рубашки, чтобы показать, как шрам проходит через все ее плечо. Я представила, что шрам тянулся вокруг ее тела, пока не превращался в хвост. Шрам она получила после того, как упала с мопеда. Она попросила мужчину, ехавшего позади нее, прикрыть ей глаза, когда она мчалась по знакомой дороге, потому что она ужасно устала ко всему привыкать. Он был последним человеком, которого она по-настоящему любила.

– Несмотря на все, через что я прошла, я все еще думаю, что мое одиночество – это часть некоего формирующего характер пролога к радости единения, которое неизбежно ожидает меня, – сказала она. – Разве это не забавно?

Я искренне кивнула, не испытывая никакого желания смеяться.

Ее шрам был таким толстым, что я подумала, что она могла бы тренировать его, как мышцу, чтобы достичь спортивного совершенства. На ее ключицах блестели капельки пота. Одна капелька упала с края, задержалась и скатилась по гребню шрама вниз.

– Твоя боль трехмерна, – проговорила я.

– Давай перейдем к сути, – перебила она. – Расскажи мне о человеке, которого ты любишь. Но, пожалуйста, никаких голых фактов. Я хочу знать, какой колорит имеет его жизнь. Как меняется его тело, когда он слышит свою любимую песню? В какие игры пытаются играть с ним дети, когда он приходит? Расскажи о нем. Я не буду перебивать.

Большая часть того, что я рассказывала, была сбивчивой и туманной, с неожиданным добавлением крошечных деталей. Примерно через десять минут, расстроенная постыдной неадекватностью своих слов, я достала из рюкзака коробку с тридцатидневным уходом за кожей. На лицевой стороне упаковки были изображены лица пяти «Парней».

На них были надеты черные рубашки с глубокими вырезами, отчего белое свечение их кожи выделялось еще больше. Даже белки их глаз были не такими белыми. Я указала на Муна.

– Я видела его раньше, – заметила девушка. – Его изображения развешены по всему городу.

– И? Что ты думаешь?

– Он выглядит невозможным.

В упаковку входили два вида тканевых масок: первая с алоэ вера, которая повышает эластичность кожи и расширяет диапазон выражений лица человека, их использующего, и вторая с черным углем, который затемняет лицо, прежде чем сделать его белее, чем когда-либо. «Ты – это не твоя сухость, – было написано мелким шрифтом на коробке, – ты – это не твое кожное сало». Мальчики хотели сделать мир лучше, и они начали с моих расширенных пор.