Я оторвалась от стекла, воодушевленная уверенностью, что мы с Муном наконец-то оказались в одном месте – не в «Полигон Плаза», даже не в Сеуле, а в месте значительно больших масштабов, в неисчислимой сфере возможностей, где встречи между людьми были обволакивающими и сочными, как свежая мякоть персика. Я чувствовала, что он там, где-то на расстоянии, бродит по той же пустыне, что и я, такой же изгнанник без карты местности. Наконец-то я оказалась в нужном месте. Но это место, именно из-за того, что я была права, было самым пугающим, и в нем было легче заблудиться.

Я услышала, как позади меня открылся лифт. Я молча зашла в него.

Внутри кабины мужчина в черном костюме одновременно нажал верхнюю и нижнюю кнопки. Они дважды моргнули в загадочном согласии, затем лифт заскользил вниз, миновал вестибюль «Полигон Плаза» и погрузился под землю.

Я вышла в помещение настолько большое, что его отдаленных границ не было видно. Оно было разделено на громадные секции, каждая из которых освещалась висячей лампой. Между ними пролегали широкие полосы темноты. Я обнаружила, что стою внутри небольшого прямоугольника света, занятого только вешалкой для шляп, на которой висел черный кожаный плащ. Впереди я увидела Профессора Музыки. Она сидела за письменным столом в синем костюме, который был на пару размеров больше. У нее за спиной возвышались полки с книгами. Справа находилась освещенная секция с кроватью под балдахином, слева – кухня. Я поняла, что эта подземная комната была квартирой Профессора Музыки, в которой не было никаких стен. Она пригласительным жестом указала на стул по другую сторону своего стола. Я пересекла фойе и направилась в ее кабинет.

– Правда там здорово, наверху? – спросила она. – В детстве я мечтала жить в мансарде и читать книги высоко над головами членов моей семьи – быть очень далеко. Комната на десятом этаже – это запоздалое воплощение моей мечты. Без этой комнаты «Полигон Плаза» не смог бы существовать. Во всех аспектах моей жизни я проектирую сверху вниз.

Она оперлась локтем о стол и положила голову на ладонь. На ее лице отсутствовал макияж, и оно было совершенно ненапряженным, хоть и с резкими чертами – она казалась пустым огнестрельным оружием. Постоянное изнеможение было заметно по морщинкам, разбегавшимся от уголков ее глаз, но в них таилось особое очарование, одновременно и деликатность, и жесткость, расслабленность в ее собственных противоречиях. Я чувствовала, что она освободила себя от унижения отказов и что всегда прямо спрашивала о том, чего хочет.

– Ты меня заинтересовала, – призналась она. – Почему ты ушла от остальной группы?

Ее голос не был недружелюбным. Я знала, что было бы бессмысленно говорить без полной откровенности.

– Я не хочу сотрудничать с парнями, – сказала я.

– Но ты, должно быть, поклонница. Иначе зачем тебе участвовать в лотерее?

– Я ищу Муна.

Она опустила руку, которая поддерживала ее голову.

– Ах, – печально вздохнула она. – Ты любишь Муна. Но скажи мне. Разве не было возможности встретиться с ним в репетиционном зале? Ты, должно быть, слышала слухи.

– Я никогда им не верила. Я знаю, что Мун не вернется. С другими парнями покончено, для них нет никакой надежды. Мун никогда бы не согласился на подобный проект.

– В его случае действительно не могло быть и речи о подобном сотрудничестве, – подтвердила она с легким удивлением. – Мун не может идти на компромисс. Но он также не знает, как предъявлять требования к другим. Его работа гораздо более тонкая. Просто находясь рядом с другими мальчиками, он действовал как некий химический реагент, который усиливал самые духовно независимые качества каждого. Это создавало то глубокое взаимодействие, из которого рождалось философское единство между отдельными людьми. Но теперь, без Муна, «Парни» снова распались на отдельные таланты.

– Вы тоже любите Муна, – сказала я.

– Не так, как ты, – ответила она. – Это другое. Прошло так много часов. Так много загадочных поворотов. Он бывал очень требовательным. Он осознанно пользовался своими прошлыми жизнями и стремился примирить их в тонкой оболочке своего настоящего. Он в одиночку изменил направление моей работы. Он опустошил меня. Были времена, когда я отказывалась впускать его в свой кабинет. Ты можешь себе это представить?

– Нет. Но я хочу принять вызов. Чтобы влюбляться в него заново. Каждый раз.

– У меня больше нет на это сил. – Она откинулась на спинку стула. – Было время, когда один только мой гнев мог выдернуть меня из постели. Теперь я окружаю себя «Парнями», потому что они намного сильнее и красивее меня. Они – это моя энергия, волшебным образом разбитая на завершенные кусочки. Но теперь они угасают, мои маленькие звездочки. Я даже не могу вспомнить, когда они в последний раз посещали комнату на десятом этаже. Однако Мун поднимался туда каждое утро до своего самого последнего утра здесь.

– Сан говорит, что мальчикам было запрещено посещать комнату.

– Любопытный способ выразить это. – Ее глаза блеснули. – Нет, мое правило иное: они должны были почувствовать призыв на десятый этаж, как будто у них не было выбора, пойти туда или нет.

– Что там должно произойти? – спросила я.

– Это не мое дело, – твердо заявила она. – У каждого человека есть свой собственный способ воспринимать то, что нисходит. Или тянуться к тому, что остается наверху. Кто может сказать, что это такое?