Я была ошеломлена самим фактом существования этой картины и тем, как воображение О смогло раскрыться и раздвинуться, словно шейка матки, чтобы родилось такое восприятие моих конечностей. Даже в первых мазках на холсте я увидела, что эта работа станет моим воплощением, более правдивым, чем любое мое отражение в зеркале. Перспектива этого изображения – того, что оно может показать, – внезапно испугала меня. В действительности, картина О заставила меня пожалеть, что я не могу вернуться во время, предшествовавшее моему рождению, когда я готовилась к появлению на свет и к ограничениям тела, которые за этим последовали. Тогда я могла бы заранее спланировать всех персонажей, которыми я осмелилась бы стать. Эта фантазия, конечно, была бессмысленной. Я уже нахожусь здесь, в гуще этой жизни, на параде упущенных возможностей, в ежесекундном осуждении моей посредственности.

Я встала на одно колено и наклонилась, чтобы осмотреть заднюю часть другого, но я не смогла увидеть эту область целиком, как бы сильно я ни старалась изогнуться. Заинтригованная этим неуловимым участком кожи, я использовала одну из деревянных палочек для еды, которые все еще держала в руках после ужина, чтобы рассмотреть свои подколенные складки. Я проводила палочкой с возрастающим нажимом, загипнотизированная необычным ощущением, как вдруг кожа лопнула. Жемчужина крови вырвалась на свободу. О, услышав мой тихий вздох боли, повернулась и шлепнула меня по руке, убирая ее с моей ноги.

– Это просто задняя часть моего колена, – сказала я. – Она мне не очень нравится.

– Иногда ты бываешь настоящей идиоткой, – вздохнула О.

– Это мое колено. Я не хочу, чтобы оно что-то значило. Разве не я должна это решать?

О не ответила. Она протирала мою подколенную ямку влажной салфеткой. Она была намного ближе к этой части моего тела, чем я сама, и мне казалось, что они вдвоем были в сговоре против меня.

Не в силах долго оставаться в стороне, Т/И снова видит Муна на концерте. Она ошеломлена так же, как и в первый раз. Ее грудь сжимается от паники, когда она вспоминает, что Мун отправится в турне с другими мальчиками на следующие четыре месяца, не оставляя ей другого выбора, кроме как следовать за ним по всему миру. Она задается вопросом, сколько еще концертов ей придется посетить, прежде чем она добьется хоть какого-то подобия удовлетворения.

«Удовлетворения от чего?» – спрашивает она себя.

Темно-синий свет заливает сцену. Пришло время для новой сольной баллады Муна. На нем белая свободная рубашка, сплошь усыпанная настоящими бриллиантами. Они утяжеляют тонкий кашемир, подчеркивая детскую миниатюрность его плеч.

Он начинает танцевать. В середине песни он вскидывает руки в воздух. Затем он делает то невероятное движение, свидетелем которого она стала несколько месяцев назад в их квартире. В этом движении ничего не изменилось, и все же она практически не узнает его – возможно, дело в сцене, зрителях, изменившихся обстоятельствах. Это движение повергает всех в неистовую эйфорию, даже Т/И испытывает новую волну радости. Она гордится им, рада, что мир наконец-то может увидеть это мгновение красоты.

Не дослушав песню Муна, она разворачивается и уходит со стадиона. Направляясь в темноте через парковку, она прихлопывает комара у себя над ухом. Ее раздражает печальный саундтрек его истеричного выживания.

Я не могла представить себе лучшей смерти, чем от падения в результате чрезмерной ходьбы. Однажды днем я прошла путь, начиная от бетонной плиты у реки, на северо-восток через Сонсу-дон, до ряда открытых рыночных лотков, которые тянулись мимо университета, после чего я сделала крюк через северо-запад, мимо детского Гранд-парка, и пришла в Вансимни, где вырос мой отец.

Мне удалось найти современную высотку, ради которой, как я думала, был снесен дом его детства. Я попыталась представить своего отца на этом участке земли, как он мечтал о чем-то серьезном. Но все, что видела, – это здание, падающее с неба и раздавливающее его.

Я совершила еще одну долгую прогулку, на этот раз в Тэчхи-дон, где выросла моя мать. Блуждая между жилыми комплексами, я вспомнила одну историю. Когда моей матери было десять лет, вор отравил их собаку во дворе, чтобы беспрепятственно совершить кражу со взломом. На следующее утро вся семья проснулась от криков моего дяди, который обнаружил собаку мертвой на боку. Мой другой дядя выбежал за дверь. Моя мать, мои бабушка и дедушка, все выбежали наружу. В тот день они перерыли весь дом в поисках того, что могло быть украдено. Но когда они провели руками по каждому столу и каждой полке, обнаружили, что не могут отличить пространство, где чего-то не хватало, от пространства, где изначально ничего не было.

Много лет спустя отец моей матери, специалист по фольклору, ныне покойный, написал об этом происшествии для литературного журнала. Он написал о том, как его сын обнаружил собаку во дворе, как другой его сын выбежал за дверь, как его жена выбежала за дверь, как он выбежал за дверь, как сбежались даже их соседи. Ни единого слова о моей матери. Она, которая всегда считала себя самой любимой им, прочитала эту статью один раз, и больше никогда. Она выбежала за дверь, упала на колени рядом с собакой и прижалась к ней всем телом. Она делала все эти вещи. Или нет? Что было упущено – движения ее тела или любовь ее отца? Не в силах вынести исчезновения последней, она заставила себя поверить, в то, что тем утром она лежала в постели с температурой, что она никогда не выбегала за эту дверь и что она никогда не обнимала ту мертвую собаку.

О отвезла меня на дальнюю окраину Сеула. Мы стояли одни на тротуаре, который был шириной с морскую набережную. Вдоль, одно за другим, тянулись серые промышленные здания. Вдалеке слышался настойчивый лязг, а в воздухе витал запах горящей резины. Мы завернули за угол и вышли на улицу, которая, я могла бы поклясться, была той самой, которую мы только что оставили позади. Но затем среди производственных зданий показалась сверкающая вершина таинственного сооружения.