Маэхва скользнула рукой по груди Муна, затем ее пальцы обхватили его бок. Она вцепилась в него так, словно он был краем обрыва. Она вскинула голову, насторожившись из-за чего-то в воздухе. Неужели она тоже слышала тиканье?

Пенис начал неуклонно расширяться, кончик обнажился, его контуры заострились. То, что когда-то было мягким, как веко, теперь стало твердым как камень. Когда пенис поднялся в воздух, он приобрел вид древнего наконечника стрелы. Он бросал зловещий взгляд на окружающее пространство, в то время как его хозяин оставался погруженным в бессознательное состояние. Но рука Муна внезапно поднялась с коврика. Маэхва не повернула головы, чтобы посмотреть на нее. Я наблюдала, как рука медленно опустилась на ее щеку. Она изогнула шею, чтобы глубже погрузиться в ласку.

– Это здесь, да? – спросила она.

– Почти.

Мун убрал руку от ее лица и опустил на ладонь. Он подержал ее недолго – просто подержал, – затем передвинул на несколько сантиметров ниже по своей груди.

– Там, – сказал он, словно его сердце было далеким берегом.

Вернувшись из Убежища, я собиралась купить билет на самолет, чтобы вылететь из Сеула тем же вечером. Но я не знала, куда должен был доставить меня этот рейс. Меня тошнило от путешествий. Мне хотелось последовать за кем-то или чем-то.

Срок действия моей туристической визы истекал в полночь. У меня была назначена встреча в иммиграционном бюро на четыре часа дня, чтобы подать заявление на получение наследственной визы. Но по дороге туда я приняла импульсивное решение выйти из метро, вместо того чтобы ехать по назначению. На переполненном эскалаторе, ведущем на улицу, у меня возникло ощущение, что всех нас, растерянно щурящихся от яркого солнца, благополучно выпускают из бомбоубежища, но мы чувствуем себя несчастными из-за ожидающих нас прямых обязанностей.

Когда О открыла дверь, я виновато улыбнулась. От этого у меня заболело лицо, потому что я уже давно не улыбалась. Ее щеки были впалыми и бледными, волосы оказались собраны в беспорядочный пучок. Но я заметила, что ее глаза сияли необычной силой. Она отвела взгляд, словно щадя меня, и отступила в сторону, чтобы впустить меня внутрь.

Гостиная была совсем не такой, какой я ее помнила. Плазменный экран был заменен на гораздо более крупную модель. Он не был включен, но от него исходило отвратительное нетерпеливое желание вернуться к жизни, вместо того чтобы тихо удалиться в комнату. Диван был отодвинут в сторону, его место заняла электрическая массажная кровать. Это наводило на мысль о том, что матери О теперь нравилось смотреть новости, лежа на этой штуковине, повернув голову в сторону. Рядом стоял динамик сабвуфера. Я представила себе, как женщина прижимает руку к его вздрагивающей сетке, чтобы ощутить на своей коже то, чего она не могла слышать.

Мать О, судя по всему, находилась в своей спальне за закрытой дверью. Тем временем дверь на балкон была открыта. За окном стрекотала армия цикад. Должно быть, в Убежище тоже стрекотали цикады, но, как ни странно, я не помнила, когда в последний раз обращала внимание на этот шум. Квартира О, казалось, была единственным местом, оставшимся на земле, где мои уши вновь могли обрести свое девственное изумление.

С тех пор как я вернулась в Сеул, я старалась не думать о Муне, но теперь я с сильной болью вспомнила, как я совершенно неправильно прожила эти два дня.

Внезапно по гостиной разнесся женский голос, одновременно резкий и кокетливый:

– Здравствуйте. Для вашей безопасности, для безопасности ваших детей, для безопасности пожилых людей, для безопасности ваших домашних животных и для сохранности ваших комнатных растений, пожалуйста, держите окна закрытыми с четырех до шести часов вечера. Здравствуйте. Ради вашей безопасности, ради безопасности ваших детей… – В голосе женщины звучало раздражение на своего адресата за то, что он связался со столькими вещами, которые могут погибнуть. Как только она повторила свою инструкцию полностью, раздался пронзительный звуковой сигнал, а затем снаружи снова зазвучал нарастающий хор.

– Что это было? – спросила я.

О указала на устройство на стене.

– Администрация здания весь день передает это сообщение, – сказала она. – В этом году численность цикад вышла из-под контроля. Мимо деревьев невозможно пройти. Повсюду цикады. Это опасно, почти как идти сквозь облако шрапнели. Ты, скорее всего, пришла с другой стороны здания. В любом случае приедет организация и опрыскает деревья специальным химикатом.

– А что в нем особенного? – спросила я.

– Сначала у цикады отваливаются ножки, – пояснила О. – Затем ее тело трескается. Внутренности выскальзывают целыми. Все жидкости быстро испаряются. Последствия этого истребления будет легко ликвидировать.

Я посмотрела на часы. Было без пяти четыре. Я подумала о своей встрече в иммиграционном бюро. Мне нравилось притворяться, что все еще есть шанс получить наследственную визу. Его не было. Но за те несколько минут, что отделяли меня от того места, где я была, и от того, где я должна была быть, казалось возможным все.

О встала на пороге балкона, задержавшись, чтобы понаблюдать за цикадой, прильнувшей к проволочной сетке. Насекомое яростно жужжало, будто бы высказывая личную угрозу в адрес О. Оно улетело, словно военный вертолет, и затем упало в воздухе из-за кажущейся неисправности. Позже на балконе побывало еще больше цикад, всегда ненадолго и по одной за раз. Это походило на то, как если бы среди цикад на деревьях внизу вспыхнул спор, и теперь они пытались действовать самостоятельно, поднимаясь высоко в воздух, где, оказавшись в ловушке между бесцветными фасадами двух многоквартирных домов, они теряли силу духа и снова резко падали в недовольный рой.