– Нет, я не Пигмалион, а Иннокентий Антонович Маздонов, фрезеровщик третьего разряда. Очень скоро стану токарем.

– Наберись терпения, Иннокентий Антонович, и постарайся понять самое главное.

– Я стараюсь. Но пока ничего не могу понять.

– Ты вникни в то, что в мире существует и такая женская красота, которая может любого здравомыслящего гражданина обескуражить и разочаровать.

– Вот теперь я совсем ничего не понимаю.

– Тебе пока это не надо. Озарение к тебе придёт чуть позже.

– Почему не сейчас? Я просто хочу знать…

– Ну, так вот я тебе рассказываю о своей неповторимой жизни, а ты интенсивно пытаешься заткнуть мне рот.

– Я слушаю, но…

– Если имеется желание, то слушай дальше и не перебивай! Дела получаются такого рода. Когда я, уже находясь на пенсии, имел возможность не просто побывать на таких вот разрушенных и заброшенных заводах, то глубоко и окончательно понял одно.

– Что?

– Я понял, Кеша, что те господа, которые разбомбили Хиросиму и Нагасаки, а потом и дальше продолжили бороться за мир с применением бомб и ракет, глубоко не правы и даже во многом перещеголяли немецких фашистов.

– Причём же здесь американцы?

– Все эти мерзкие песенки из одной и той же оперы, дорогой мой Кеша. Однако, сообщу тебе не конкретно, но точно. Бомбить чужие страны – не хорошо, но уничтожение собственного народа, тем более, ни в одни ворота не лезет. Не смотри на меня, как пожилая индюшка на молодого дождевого червяка. Сам делай выводы и соображай, как можешь, что я хотел тебе доложить.

В своей беседе с Маздоновым разговорчивый и общительный дед изредка давал возможность и ему вставить в разговор пару-тройку слов, но не больше. Правда, Маздонов уже успел в самом начале беседы рассказать о себе если не всё, то многое.

Но, возможно, это обычное, рядовое заблуждение, ибо современный Пигмалион не собирался впадать в состояние молчания. Вероятно, замечательных историй о нём самом имелось у него с лихвой.

Слушая внимательно, в общем, не совсем скучного собеседника, Иннокентий понимал, что пока Генрих Наумович ни выговорится, он, Маздонов, больше уже не сможет ничего ему рассказать. А ведь хотелось бы, не опираясь на личные биографические данные, просто излить свою душу перед этим странноватым дедом.

Ведь надо же семь-восемь раз попытаться объяснить старшему товарищу, что он, Иннокентий, безоглядно влюбился в его прекрасную родственницу Изольду. И больше его ничего не интересует. Что же эгоистичного в том, что душа Иннокентия одновременно и ликует, и рыдает.

Но Пигмалион, постоянно гримасничая, продолжал говорить. На сей раз он в своём, можно сказать, почти монологе, конкретно, вернулся к своей личности, уверяя Иннокентия в том, что является не только гениальным художником, но и мастером на все руки.

Так получилось, что космические или какие-то другие силы дали ему возможность стать настоящим творцом. Эта суетливая компашка, как бы, творческая интеллигенция – ни уха, ни рыла, абсолютно ни в чём. А вот он…

По утверждению ворчливого Пигмалиона, ушлую ватагу «свободных творцов», держащуюся наплаву, благодаря мощной круговой порке, активно начали формировать уже с середины семидесятых годов прошлого века те дяди и тёти, которые пожелали ни мытьём, так катаньем узаконить ворованный, присвоенный ими капитал.

Да и, благодаря старым связям и заботам родных и близких при изысканной и целенаправленной пропаганде, гораздо проще сделаться за счёт народа и страны ещё богаче. А такой вот переход от умеренного к активному грабежу всегда необходимо «культурно» обставить… Способов тысячи, и они уже действуют.

– Я в этом ничего не соображаю, – признался Маздонов. – Если, например, завтра появиться литературное произведение под названием «Дядя Степа – миллиардер», то я не ни на какую площадь протестовать не пойду.

– Такие штучки уже давно появились, – глубокомысленно изрёк Пигмалион. – Раньше тоже наблюдались, но в те времена пройдох и приспособленцев в стране имелось значительно меньше, чем сейчас. Но они были, весьма и весьма скользкие товарищи.

– Я в этом ничего не понимаю, Генрих Наумович.

– У тебя одни отговорки, мой юный господин Маздонов: «Не знаю, не понимаю, не соображаю». А пора бы уже взрослеть и твёрдо знать, что зачастую не только болезни, но человеческие недостатки и достоинства, обычно, передаются не только половым путём, но и по-наследству. А ты, в чём я абсолютно не сомневаюсь, не пойдёшь протестовать уже только потому, что заранее знаешь…