— А мне что прикажешь делать? Где я буду жить?

— Разве ты не можешь некоторое время пожить у мамы? По-моему, это вполне естественно.

— Она уехала к своей сестре в Филадельфию. И вообще, я хочу жить с тобой!

Приобняв меня за плечо, Генри нежно прошептал: «Любимая моя» — и так раза три-четыре, но я стряхнула его руку.

— Ты просто меня стыдишься! — воскликнула я, холодея от глубинного смысла его слов.

Потеряв надежду меня разубедить, Генри со скрипом дал согласие в тот же день пойти в радиорубку и отправить своей матери радиограмму о том, что он возвращается в Америку с женой. Тогда я еще не до конца понимала всю важность этого шага: не отправь Генри такое сообщение (а у меня не было ни малейшей уверенности, что оно ушло), мне вряд ли удалось бы доказать факт нашего брака, потому что свидетельство покоилось на дне морском вместе с Генри. Разумеется, лондонский чиновник сделал соответствующую запись в своем реестре, но магистрат находился в чужом государстве, которое к тому же погрязло в войне.

Мы с Пенелопой дружно пришли к мысли, что мир становится все шире и опаснее, втягивая нас в дела тех стран, о которых мы прежде слыхом не слыхивали. Теперь, когда я пишу эти строки, мне понятно и другое: насколько опасен мир, который замыкается сам в себе, сужаясь до размеров щепки; а во время наших океанских скитаний я долгими часами размышляла, доведется ли мне увидеть мир оптимального размера, где не нарушается равновесие сторон, где потрясения не бьют через край, где я буду в безопасности. В детстве я верила, что наша семья надежно застрахована от всех бед, а потом мой отец разорился и пустил себе пулю в лоб. Мать, увидев на вощеном полу густое кровавое пятно, выронила стопку белья с только что вышитым вензелем — и в одночасье лишилась рассудка. Поначалу «Императрица Александра» тоже виделась мне надежной. На какой-то наивный миг я получила все, что хотела, и даже больше, но на поверку и это оказалось лишь приятной иллюзией. Я спрашивала себя, может ли человек надеяться хоть на что-нибудь, кроме иллюзорного везенья, ведь мой опыт подсказывал, что этот мир в основе своей смертельно опасен. Этот урок я усвоила на всю жизнь.

Часть II

День пятый

Священник прочитал молитву, мистер Харди с полковником опустили тело миссис Флеминг в воду, и тут мы заметили, что в пределах видимости осталась только одна шлюпка. Вторая ночью куда-то делась. Все были подавлены этой дурной вестью, тем более что ей предшествовала кончина миссис Флеминг; один лишь Харди непривычно оживился и даже объявил, что собирается побаловать нас рыбным блюдом. Расчехлив нож, висевший у него на поясе, он занес его над головой, перегнулся через борт и стал вглядываться в воду. Тучи рассеялись, и освещенный солнцем полупрозрачный океан засверкал исполинским бриллиантом; не прошло и часа, как Харди молниеносно пронзил ножом воду и втащил в шлюпку огромную рыбину. Приплюснутую, почти метровой длины, буроватую, в пятнышках. Она билась на дне шлюпки, пока Харди не вспорол ей брюхо от жабр до хвоста, после чего, дернувшись еще пару раз, рыбина затихла.

— Кушать подано, — провозгласил Харди, поднимая улов на вытянутых руках, чтобы чешуя заиграла на солнце.

— Мы будем есть ее сырой? — не поняла Изабелла, а Харди хмыкнул:

— Ни в коем разе — запечем под чесночно-сливочным соусом.

Я поймала себя на том, что всерьез размышляю, как это можно сделать: если Харди сказал, значит, так оно и будет. Даже после того, как он роздал нам куски сырой рыбы, с которых стекала красноватая слизь, перепачкавшая его руки, эта иллюзия развеялась не сразу, и я за милую душу съела свою порцию, тогда как Грета едва успела перегнуться через борт, а Мэри-Энн вообще отказывалась, пока я не посоветовала ей представить, что мы пришли к ней на свадебный банкет и приступаем к рыбному блюду.

Жевала я не торопясь, хорошо понимая, насколько ценны для моего истощенного организма белок и влага. Еда оказалась слегка солоноватой — возможно, из-за того, что мистер Харди, выпотрошив тушку, промыл ее в океанской воде; но больше всего сырая рыба поразила меня своей фактурой. Она не расслаивалась, как запеченная, а оставалась плотной и мускулистой — почти живой. Разумеется, я бывала на фермах, где разводят коров и свиней, и знала, что даже в городе можно купить живую курицу, которую при тебе зарежут, поэтому я не заблуждалась насчет процесса превращения живности в еду. Но, поедая эту рыбину, я чувствовала, что вплотную подошла к тонкой грани, которая отделяет живое от мертвого; какие элегантные имена ни давай деликатесам — «coq au vin», «ангелы верхом», «омар „Ньюбург“» — жестокая реальность заключается в том, что выживание одного вида зависит от истребления других.

Рыба придала нам бодрости. Когда Аня Робсон внушила Чарли, что он кушает пирожок, у нас родилась идея по очереди называть любимые блюда и делать вид, будто мы сейчас пируем. Полковник рассказал забавную историю про армейское довольствие, а миссис Маккейн настолько увлеклась описанием воскресных обедов у них в доме, что ее пришлось остановить. Мэри-Энн смогла только повторить мою выдумку про свадебный ужин, а когда очередь дошла до меня, я выпалила:

— Ничего нет лучше сырой рыбы. Я вошла во вкус!

— Вот и славно — потом добавка будет, — отозвался мистер Харди.

Наши глаза на миг встретились. Он еле заметно кивнул, словно поблагодарил за услугу. Я ответила тем же и весь вечер с удовольствием вспоминала тот молчаливый диалог. Кстати, я давно ждала от Харди подобного знака внимания, но уже отчаялась. Потом я не раз пыталась перехватить его взгляд, но он либо не замечал, либо делал вид, и я отругала себя за назойливость.

Удачная рыбалка заметно укрепила наш дух после того случая с огнями. Казалось, все так просто: вот Харди достает нож, свешивается за борт — и вот уже вытаскивает из воды наше пропитание. Когда немногим позже это действо повторилось, Мария и горничная миссис Маккейн, Лизетта, стали беззастенчиво бросать на Харди томные взгляды.

Священник вроде как благословил нашу трапезу, и мы, съев только по маленькому кусочку, испытали телесное довольство, потому что вспомнили о милосердии Божьем и уверились, что Харди достаточно вонзить свой нож в океанскую плоть — и она исполнит наше желание. Но не тут-то было. День за днем мы ждали новых даров моря, но Харди не оправдал наших ожиданий, и все решили, что он попросту ленится; никто не подумал, что ему тоже может изменить удача, а главное — что поднявшийся ветер подернул рябью кобальтовую поверхность воды и лишил ее прозрачности. Безмятежность океана, которая сопутствовала нам целых пять дней, ушла — вместе с ощущением прошлого и будущего — за пределы нашего близорукого воображения.