Чего только не болтали в поселке об этом новеньком!

Что будто бы преподавательская работа ему не в радость. Что, будучи студентом еще, он сделал какое-то выдающееся изобретение, да не дали ему хода. И ничего никому не прощающий молодой человек – обиделся.

И не единственная была то его обида: заканчивал новомодный кибернетический факультет – надеялся, что оставят на кафедре… а был распределен в школу. И вроде как тогда он и сочинил заявление, что не в столичной школе он желает служить, а героически намерен преподавать в глубинке, где-нибудь в приполярье.

Как будто этим стремился доказать что-то. Или же кого-нибудь устыдить… кто поймет?

Как и едва ли теперь кто выяснит, откуда вообще о нем слухи пошли такие… Верны ли были… Оригинальное значилось у него имя: Альфий.

Ученики его недолюбливали. Дразнили и «доставали» всячески, причем и не так беззлобно, как вот обыкновенно подначивают подростки учителей.

Хотя по внешнему виду не выбивалось ничего уж особенно-то за рамки тривиальных подколок. Но тем не менее взгляд арифметика, останавливаясь на шалуне-обидчике, становился серьезен. И словно бы говорил: я запомню.

К Альфию не пылали симпатией, это точно. И все же не наблюдалось в этом единодушия полного. Была одна старшеклассница с именем необычным (хотя и не в тех местах): Суэни. Единственная из всех, которая, когда заходила речь о новом учителе, не ёрничала и говорила тихо: «он же не виноват, что хромой».

И если случалось так, что урок Суэни у Альфия был последним, – учитель провожал ее до дому. И шли они рука об руку. И Альфий преображался. И даже неприятная хромота его становилась размеренной и значительной, словно бы специально подчеркивающей особость его персоны!

Учитель приобретал тогда вид надменный, хоть и не до пошлого неприличия, но достаточный, чтобы создалась видимость, что будто не Суэни разделяет общество его сейчас лишь затем, дабы не чувствовал арифметик себя тут вовсе уж одиноко, а словно бы это он, Альфий, такое провинциальной девочке снисходительно позволяет.

Заглядывал иногда учитель к поклоннице и домой, и странные обсуждал с ней темы. Родственники Суэни говорили что, вроде бы, столичный математик обучает ее сверх программы какой-то еще науке, таинственной и пресложной.

Какой же именно? Обрывки случайных фраз, которые доводилось услышать родичам, не позволяли им в точности понять это.

Да не особо и подвизались близкие во снисканье такой премудрости. Чего им напрягать ум? А и пускай себе назидатель столичный учит! Ведь у него ж образование высшее и такому не видней разве, какого ученика как наставить надобно? Вот и повезло же нам, темным, – думали так они, – что за нашу взялся!

Родители Суэни приглашали Альфия иногда к семейному своему столу. Пили чай, заваренный по обычаю здешних мест вперемешку с листиками брусники. В который раз перетряхивали немудреные новости обособленного поселка…

Учитель отвечал односложно. Он больше предпочитал молчать, думая о своем…

Но если откупоривали вино – случалось, и оживлялся Альфий! И даже начинал иногда управлять учитель течением их застольной беседы, что сразу же принимали с радостью. И говорил тогда много, и вдохновенно, и… тёмными становились его слова.

Но, так уж оно иль иначе, а из речений воспарившего арифметика всегда следовало, что будто перед ним, Альфием, каким-то неисследимым образом провинился мир! И в целом, как недоделанная вселенная, и в частностях типа ряда недоразвитых личностей, которых каждой называл он имя, отчество и фамилию…

Тогда примолкали прочие захмелевшие чуть участники маленького застолья. И только кивали Альфию невпопад участливо и… растерянно.

Оно бы так и текло… да только приключилась однажды с учителем этим необъяснимая неприятность. Которая положила начало цепи событий, странных настолько, что прекратились аж и визиты его к Суэни.

Как если бы незримые силы некие приполярной земли проснулись из мерзлоты, желая мешать сближению математика с этим домом! По крайней мере сентенции рода подобного неисправимо бубнили местные старики.

Некоторым не казалось их бормотанье непроходимой глупостью. Хотя и над подобными суеверьями принято в просвещенный век лишь смеяться.

Но как ты заулыбаешься, коли не получается выдвинуть объяснения более убедительного?

У происшествия оказался только один свидетель. И то не с первых минут, и был это человек, о коем следует рассказать подробно, поскольку представлял он собою личность, не менее никак примечательную, чем Альфий.

Соперник в оригинальности объявился на горизонте за полугода где-то до злоключения с математиком. (Два вертолета назад, сказали бы коренные жители, привыкшие исчислять промежуток времени в оказиях транспорта, что связывает с большой землей.)