Сей появившийся по профессии был – художник. Звали же его Велимир, ну или, по крайней мере, такое имя подписывало холсты, им созданные.

Возможно, это был псевдоним (как оным же оказалось имя незабвенного Хлебникова). Неистребима ведь склонность адептов кисти давать себе имена особенные, да благозвучные! Запоминающиеся посетителям выставок… А может и без резона: взбрело, что называется, в голову!

Ну или разве родители вправду назвали так.

Да только вот вопреки примечательному именованию известен Велимир не был. Поскольку писал он… странное.

Сегодня таковое «поскольку» требует пояснения. Ведь времена изменились, а речь о восьмидесятых, сиречь – о далеком прошлом.

Это в настоящее время живописец может рассчитывать на известность как раз в том случае, коли работы его – диковинны. По крайней мере хотя бы имеет шанс. В эпоху ж соцреализма, которая современна описываемым событиям, все выглядело куда как карикатурней. «Признание» приходило к тем, которые заставляли жить на своих полотнах то самое (ну или хотя бы почти то самое), что и художники уже «признанные». Именно и лишь к тем. А вот самодеятельную выставку прочих разных однажды советские власти сровняли с землей бульдозером. Заметив, что хвост желающих посмотреть растянулся на милю мало, ну и… перепугавшись от этакого.

Приличия ради правящая (да и вообще единственная у нас тогда) партия старалась поддерживать впечатление, что будто и в СССР открыта дорога всем дарованиям. Поэтому Велимиру хоть редко, но удавалось-таки согласовать выставку. Означивали ж ее, как правило, «Космическая фантастика», «Пейзажи иных планет» или как-то еще соответственно допущенному клише, администрацией применяемому в подобных не особенно желаемых случаях.

А живописец не возражал. Он вправду был из таких, которым нирвана это необитаемая планета… неподражаемое пространство, по-своему искривленное… являющее тем самым способ хранить живое дыхание души творческой, проснувшейся посреди…

Подобное настроение, может, как раз и вдохновило сего художника переместиться в затерянное село, стоящее на берегу холодного далекого моря. В его намерения входило жить в недосягаемой глуши столько, сколь позволяют средства, полученные с продажи с последней выставки.

Стахановскими трудами согласовав где надо что следует, измученный Велимир поселился в одном из домов поселка, которые пустовали. (Численность деревенского населения сокращалась и здесь, и даже еще стремительней, чем в не настолько суровой климатом «средней полосе». )

Стала у него хата с краю. И с краю, причем, – у моря.

Доставшаяся живописцу изба отличалась весьма от прочих. У трех ее бревенчатых стен шла терраса, в то море и выступающая. Северная из них смонтирована была на сваях и под окном, открытым в бесконечный простор, свободно и своенравно гуляли волны.

Старейшины селения говорили: строению-то сему не менее трех веков! Бывало, дом подгнивал и начинал крениться, но подновляли и восстанавливали таким в точности, коим себя знал раньше. И связано было рачение оное с поверием удивительным: покуда обиталище это не стало брошенным, хозяином его всегда был – шаман.

Старейшина затем подробно описывал, потряхивая бородкою над стаканом с мутным напитком, как именно совершал шаман сей служение причудливое свое. Во всякое полнолуние непременно «власть» (они тут его так звали) выходил на мостки, дом этот окружавшие с трех сторон… и – пел, пел, растягивая невнятные заунывные словеса, дрожащие простирая руки свои навстречу светилу ночи… Как будто бы ожидая от него знака или же известного ему часа в день тот. И вдруг, дождавшись, неуловимым движением опускал шаман в море таинственную лодейку с яствами – подношение богам волн…

И точно так живописец, наследовавший на время здание, полюбил мостки. Он появлялся на них не только лишь в полнолуние – каждую почти ночь.

А иногда и светлое время суток видело Велимира, замершего, облокотившись на серебристо-белесый от вековечных брызг поручень. Художник завороженно вглядывался в быстротекучие бело-серые небеса или просто вдаль, где сомкнуты были Создателем это небо и это море…

И говорили о нем тогда: волны слушает!

И верно, Велимир слушал их: как разбиваются стеклянные громады о сваи под ногами его: вздох-плеск… и тихий приглушенный возвратный удар в настил. И рокот по сторонам, с которым нескончаемая чреда пенящихся холмов обрушивается на отрешенный камень…

И мнилось вероятно художнику: это проклинает океан сушу глухим исконным своим заклятием, не умолкающим ни на миг…

Новое место жительства изменило некоторые обыкновения Велимира. Прежде ему нередко случалось проснуться поздно, притом и с головной болью. Похмелье: любишь кататься – … Но здесь опьянял художника самый воздух своей хрустальною чистотой, и дополнительных средств для приманивания музы до кисти ему не требовалось. Поэтому тут вскоре у Велимира вошло в обычай вставать до солнца. И встретить его восход, совершая утреннюю прогулку.