И еще было одно.

Егорка был на улице, когда соседская девчонка, старше его года на три, со злорадством, как показалось ему, сказала:

— Твою бабку забирать приехали.

Егорка оцепенел, а потом опрометью кинулся к дому, не разбирая дороги, проваливаясь в рыхлом снегу. Кто приехал, зачем, почему? И гнев, желание спасти бабушку, и сознание своего бессилья — все перемешалось. Мир перекосился, накренился на один бок. Он бежал, пот из-под шапки заливал лицо, ел глаза, капал с кончика носа, Егорка падал, вставал и снова падал, дыхание перехватывало, в висках стучало. Эх, если бы он был взрослым!

Вот и дом, точно вывернутый наизнанку. К палисаднику вожжами привязана сытая лошадь, запряженная в легкий возок, и, хотя она мирно хрустела лежащим у ее ног сеном, Егорке почудилось, что лошадь грозит ему своим фиолетовым глазом. Снег вокруг был истоптан, словно дом брали приступом.

Егорка отворил дверь и перекатился через порог, думая увидеть что-то страшное. Но в избе было тихо и мирно, и никто даже не покосился на него. Прежде чем вслушаться в разговор, он осмотрел незнакомых людей. Их было двое: один — молодой и тощий, другой — пожилой и толстый с вывернутыми губами и глазами навыкате. На полу бугорками стояла вода от растаявшего снега, который они внесли на своих хромовых сапогах. Они прохаживались по избе, разминались с дороги. В простенке между окнами, подавленная, сидела бабка Наталья. Глаза ее были широко раскрыты и как будто выдались вперед, руки с набухшими венами лежали на коленях и чуть подрагивали. Она была одета во все темное, и только голова повязана белым платком, стянутым узелком под подбородком.

Разговор, видно, только недавно начался.

— И зачем же вы пошли? — спросил толстый.

— Попросили… Говорят, умирает, — ответила Наталья.

— Ну и что же вы там сделали?

— Ничего, вату положила, потому что крови много шло, да попросила, чтобы лошадь запрягали и в больницу везли.

— А кто это сделал? — спросил молодой.

Главным был не он, а толстый, конечно. У толстого был солидный вид, и говорил он как в бочку, а молодой все озирался, разглядывал рамки с фотографиями, висевшие на стенах, и изредка вставлял свои вопросы.

— Не знаю, — сказала бабка.

— Знаете, но не хотите сказать.

Наталья молчала.

Толстый снова спросил:

— Почему именно вас позвали?

— Узнайте у тех, кто звал. — Наталья отвечала тихо, но ничего просительного, заискивающего в ее голосе не было.

— А вам предлагали?

— Говорили.

— Ну и что?

— Отказалась я.

— В цене не сошлись?

— Не умею я и не хочу такими делами заниматься.

— Так ли? А у нас другие сведения.

— Корове иной раз телиться помогу.

— А людям «помогаете»? — последнее слово было произнесено с насмешкой.

— Раньше роды часто принимала. Ведь тогда все дома рожали.

Долго они еще спрашивали Наталью, и Егорка видел, что бабушка старилась на глазах, — лицо ее потемнело и осунулось, глаза стали мутными, руки перестали дрожать и неподвижно замерли на коленях. Егорка, тихо поскуливая, вертелся между толстым и молодым, и ему хотелось лягнуть их ногой, вцепиться зубами.

Наталья поняла, почувствовала его тревогу и, когда он приблизился к ней, положила ему на голову руку; сядь, успокойся, точно сказала она, ничего они нам не сделают, я стара, а ты мал. И Егорка под ее рукой утих и сел рядом на лавку, дыша ее родным запахом.

Только тут на него поглядели.

— Внук?

— Внук, — ответила Наталья.

Толстый тоже обвел взглядом стены и остановился на увеличенной фотографии, портрете — как называли в деревне, Егоркиного отца. Алексей был снят в гимнастерке с нашивками за ранения.

— А это кто?

— Сын.

— Живой?

— Погиб.

— Пал смертью храбрых в боях за Родину, — сказал молодой.

Егорка увидел, что им обоим стало неловко. Они переминались с ноги на ногу, поскрипывая хромовыми сапогами, и разглядывали нехитрое убранство крестьянской избы.

— Ну что, пойдем? — спросил молодой у толстого.

— Да, конечно.

Они пошли к порогу. Уже держась за скобку, толстый сказал:

— Понятно, бабка, надеюсь?!

Егорка и Наталья наблюдали из окна, как они отвязывали лошадь и садились в возок. Лошадь резво взяла с места и унесла их.

Вскоре вернулась с работы Орина. Ей уже было известно, кто приходил к ним в дом, поэтому ее глаза светились строгим блеском.

— Надо бы, надо забрать тебя дня на два, чтобы ты поумнела! А то, ишь, какая добрая нашлася! Куда ни позовут, она со всех ног несется, в разном, прости меня, господи, дерьме роется! — обрушила она на свекровь свой гнев.

— Как не помочь? — тихо оправдывалась Наталья. — Просят же люди.

Егорка, всегда защищавший бабушку, молчал, потому что чувствовал, что мать говорит так не по злобе, а от радости.

Зима возвращалась несколько раз, снег таял, появлялись проталины, но вдруг завьюжит, запуржит — и снова вокруг белым-бело, точно не апрель стоит на дворе, а вернулся февраль. Хуже нет такой погоды. Егорке, который с нетерпением ждал весны, хотелось выть от огорчения. Ненужными казались на ветлах починенные старые и вновь свитые грачиные гнезда, и сами птицы как будто думали: а не улететь ли нам обратно.