— Ну, а земляк? — спросил Александр.

— Его насмерть. — Яков тянул самокрутку и сплевывал между широко расставленных ног.

— Да, все зависит от случая: повезет так повезет, а не повезет — так и… — сказал хромой Иван. — Меня вот у Зееловских высот в ногу ранило. Всю войну прошел, а тут на тебе!

— Что же ты, голову и задницу спрятал, а ноги — нет?

Мужики засмеялись.

— А так вышло. Прижали нас огнем, залегли мы. У меня голова внизу оказалась, а ноги на бугре.

— Так немец твою пятку, значит, за голову принял?

Они снова захохотали.

— Чай, я в сапогах был. — Иван не обижался и смеялся вместе со всеми.

Жалко, отца нет в живых, он тоже бы что-нибудь рассказал. Егорка вспомнил рассказ матери, как был ранен отец, и ему так сильно захотелось поведать об этом, что он не вытерпел и встрял в разговор взрослых:

— А мой отец с немцем друг на дружку из-за угла выскочили. Немец его из нагана в плечо ранил, а отец немца из винтовки насмерть убил. Мать ездила к нему в госпиталь, отец ей рассказывал.

Мужики посмотрели на Егорку и помолчали.

Тихон Патрикеев, как только Егорка подошел к мужикам, стал почему-то приглядываться к нему. Егорка, чувствуя на себе его взгляд, смущался и отворачивался. Что это он так на него смотрит?

Мужики перешли на колхозные дела, поругивали, как водится, председателя. Похоже, они не расскажут больше ничего интересного. Егорка проголодался и, договорившись встретиться с Колькой немного погодя, на гулянье, пошел домой. Тихон поднялся с бревен и пошагал следом за ним.

— Погодь-ка, Егорка, — сказал Тихон, когда они дошли до его дома.

Он вошел в избу, а Егорка остался ждать на проулке, недоумевая, зачем понадобился. Тихон появился на крыльце.

— Подь сюда, — и поманил скрюченным у самого носа пальцем.

Егорка подошел.

— На! — в руках у Тихона была трофейная губная гармошка, как жар, горевшая на солнце.

— Мне?! — не поверил Егорка.

— Тебе. Бери, бери!

Егорка хотел поблагодарить, но слово застряло у него в горле. Тихон ушел, а Егорка стоял, вертел в руках гармошку и не верил в неожиданно свалившееся на него счастье. Ему казалось, что Тихон передумает, вернется и заберет назад свою гармошку. Пьяный он, что ли? Егорка медленно пошел от дома, зашел за угол и только тут понял, что гармошка стала его собственной. Он поднес ее к губам и дунул, и сразу мир зашатался, радостно-хмельной, засмеялось на небе солнце, заплясали облака. Он дул в левые дырки — гармошка пела басом, в правые — тоненько пищала, а если провести ее по губам быстро-быстро — выходило совсем здорово! Не поверит Колька, когда он ему расскажет.

Потом Егорка стал думать: почему Тихон подарил ему гармошку? Не из-за рассказа же Егорки об отце? О том, что его отец погиб, Тихон знал давно, но не отдал гармошку раньше, она валялась где-нибудь на дне сундука, и только нынче он почему-то достал ее.

Перед глазами Егорки встали похороны жены Тихона Зинаиды. Вся деревня провожала ее на кладбище, первым за гробом шел Тихон и по-мужски неумело плакал, бабы вздыхали, жалели Зинаиду и говорили: «Жениться ему надо, Тихону-то. Мужик один без бабы не проживет. Девку брать ему не для чего, он в годах, старшая дочь — сама невеста, а какую-нибудь вдову, у которой один-двое ребятишек». Ясно предстала Егорке его молодая и красивая мать, у которой он один, и он все понял. Праздник сразу погас, и гармошка уже не обжигала радостью руки.

Что же ему делать с ней? Встречаться с Тихоном он не хотел. Оставить гармошку у себя — значит укрепить за ним право на свою мать. Эту мысль Егорка сразу же отмел. Он выбрал другое — подошел к дому Тихона, отворил дверь в сени и положил гармошку на лавку, так, чтобы Тихон сразу увидел ее и обо всем догадался. С колотящимся сердцем Егорка побежал домой. Наталья со своими подругами сидела на скамейках, вынесенных ради праздника под окна.

— А мама где? — спросил он.

— Вон с бабами.

Орина заметила его и уже шла домой. На ней была серая юбка и коричневый выгоревший жакет. Нет, не нарядно была она одета. Только красиво вились из-под платка ее темно-русые волосы.

— Ты что такой? — мать сразу поняла, что он чем-то расстроен. — С мальчишками подрался?

— Нет, не дрался. Есть хочу.

На другой день праздник кончился. Некогда было долго гулять, поспевала земля, и люди с утра до вечера были заняты на работах. Целую неделю день и ночь дул сильный ветер, подсушивая поля. Пришла самая лучшая пора, пора цветенья.

Орина работала на колхозных полях, Наталья — в своем огороде. Истопив печь, она брала заступ и в который раз за свою жизнь перекапывала землю, Наталья никогда не спешила, но все у нее получалось споро, глазом не успеешь моргнуть, а уже аккуратно оправлена гряда под лук, посажено пол-участка картошки.

— У тебя уже все?! — удивлялась Орина. — А я только собралась выйти тебе помочь.

— Отдыхай, милая. Умаялась, чай.

Егорка после школы тоже брал лопату и помогал бабушке, которая никогда не неволила его трудом и часто говорила: