* * *

Оно так и не решилось выползти к деревне, рычанье становилось глуше, уходило стороной. Вновь выглянуло горячее солнце, тень облака сползла с лежавшей внизу деревни, с берёзового леса, дальних полей и ушла за горизонт. Группами и поодиночке, пешком и на машинах люди потянулись с кладбища.

— Перекрутило, — сказал шагавший рядом с Сергеем дядя Вася. — Слау бох, дало похоронить.

…В доме уже были вымыты полы, в комнате, где утром стоял гроб, ждали состыкованные буквой «Г» столы, и старенькие тюлевые занавески, залитые солнцем, колыхались от сквозняка из раскрытых окон. Когда все сели, и наполнились стопки, Сергею показалось, будто в дедовом доме, как в прошлые годы, собрались на праздник гости — близкие и родня.

Встал отец, и в его стопке заиграл падавший из окна солнечный луч.

— Помянем отца, — сказал он. — Жизнь он прожил нелёгкую, досталась и война, и чёрная работа. Прожил честно. Семье, всем нам всегда был опорой. Царство небесное, вечная память…

«Вечная память… вечная память…» — как эхо, пошло по застолью. Не чокаясь, выпили…

Сергей сидел за столом в тесном ряду родных и близких. Непривычного к водке, его начинал окутывать хмель. Застолье куда-то отодвинулось, мягче и глуше стали звуки, притупились смятение и боль. Да, деда уже не было, но в его доме продолжалась жизнь. Сидели, разговаривали люди, кудрявились бабушкины цветы на подоконниках, по-прежнему строго глядел со старинной фотографии прадед в форме солдата царской армии… Почему-то вспомнился зелёный лес с огоньками, кукушка. Он подумал, что сейчас на опушке всё так же, улыбаясь про себя, стоят блаженные от солнца и тепла берёзы… Где сейчас дед? В этих берёзах, в огоньках, в облаках? Может, он здесь, среди них, в этом ветерке из окна, шевелящем занавеску?.. Будто в ответ в раскрытые окна вместе с чириканьем воробьев донеслось глухое ворчанье всё еще не угомонившейся далёкой грозы…

Застолье начало редеть. Сергей тоже вышел на воздух, в лицо дохнуло послеполуденным зноем, разогретой землёй.

Он пошёл в огород, где уже густо зеленела молодая картошка, облокотился о горячие от солнца жерди изгороди. Во все стороны, подёрнутая маревом, лежала даль. За огородом расстилался луг, на другом его конце стоял весёлый берёзовый лес, и с его огненной опушки, где они с Колькой рвали цветы, как и утром, доносилось кукование кукушки.

«Так они и живут друг против друга — лес и деревня, — думал Сергей. — Люди смотрят на лес, лес — на деревню. Осуждает, одобряет ли он человеческую жизнь? Люди рождаются, рожают детей, считают по кукушке года, умирают, а он всё смотрит и молчит».

В другой стороне на широком зелёном увале виднелось далёкое кладбище, где подсыхала под солнцем свежая дедова могила. Видное почти с каждого двора, оно тоже молча, и зимой, и летом, лежало над деревней. И Сергей подумал, что в этом вечном соседстве, вечном круговороте идёт вечная, бесконечная жизнь. Так заведено. Значит, так правильно.

* * *

Вечерело, закатное солнце горело на тесовой крыше дедова дома. Поминки разошлись, столы убрали, помыли и разнесли по соседям взятую напрокат посуду.

Отец, засунув руки в карманы брюк, ходил по двору. Зашёл под навес, качнул за руль в одночасье осиротевший старенький дедов «Иж-Юпитер», позвякал инструментами на верстачке.

— Смотри-ка, — позвал он Сергея, сидевшего рядом на крыльце дома. — Это ведь моё…

Он достал висевшее под крышей среди тяпок и сломанных граблей старое пыльное велосипедное колесо:

— От моего велосипеда, «Диамант» назывался. Послевоенный. В седьмом классе мне отец купил.

Он повертел в руках колесо.

— Мы тогда приделали к нему фару с динамой. Вечером едешь, педали крутишь — фара светит…

Отставив колесо, он шагнул в дальний угол, чем то зашебуршал там в потёмках.

— А это что?.. Коляска твоя! Еще жива…

Выйдя из-под навеса, отец обтряхнул руки, сел рядом.

— Каждое лето к бабушке тебя возили. И в год, и в два… Потом уж сам помнишь. Для тебя это тоже родовое гнездо.

Из дома вышла бабушка. Они сидели втроем на ещё хранивших дневное тепло ступеньках крыльца, смотрели, как догорает вечер. Над потемневшим двором ещё светились в последних лучах солнца конёк крыши и скворечник на шесте, но и они скоро погасли. День, такой богатый на события и потрясения, напоследок постоял золотистым заревом над кладбищенским увалом и тихо ушёл за него, словно умер.

— От деда сюда к черёмушке — мое место, — сказала им бабушка. — Смотрите не забудьте…

* * *

Новый день пришёл ясный и жаркий. Когда собрались на кладбище, утреннее солнце пригревало уже вовсю.

Бабушки с сумками сели в Колькину «Ладу», остальные пошли пешком, далеко растянувшись по дороге — последние только выходили за околицу, а передние темными фигурками уже поднимались по увалу… В дорожной пыли лежали увядшие вчерашние огоньки.

На кладбище всё так же трещали кузнечики, над крестами и оградками летали бойкие июньские бабочки. Дедова могила подсохла, крошки склевали небесные птицы, наклонившаяся стопка с водкой и банка с огоньками стояли в том же положении.

— Одну ночь Сергей отдежурил, — сказала баба Аня.

Женщины поплакали, поправили на кресте венки и ленты. В соседней оградке, где лежал старший брат деда, разложили на столике закуску. Помянули покойного.

Заодно помянули всех родных и близких, ушедших в мир иной. Возле черёмушки над высокой травой поднимались кресты и пирамидки прадеда с прабабкой, двух братьев прадеда и даже прапрадеда Сергея — Спиридона Павловича. Выцветшая чёрно-белая фотография была только у дедова брата, от остальных остались одни имена: у кого — на поржавевшей металлической табличке, у кого — просто намалёванное на кресте корявыми детскими буквами. А у прапрадеда Спиридона лежала вросшая в землю каменная плита, на которой уже ничего нельзя было разобрать.