— Утверждение не точно! Он их знает, но не верит в них! — подняв кверху перст, сказал лежавший на кровати сокурсник.

— Парни, все же ясно! — крикнул третий приятель. — Филиппенко утверждает, что письмо не настоящее. Значит, это подлинник!

— Я в этом не уверен! — возразил лежавший.

— А я уверен! Либо он письмо уничтожил — что, наверно, было сделано неспроста, либо на самом деле выкрал из архива! Если так, то почему Филиппенко скрывает документ, не позволяет сделать настоящую экспертизу?

— Да-а… Похоже, что источник подлинный.

— Но откуда Филиппенко известно, что письмо не подделка?

— Как откуда? Он работает на английскую разведку!

— Я в этом сомневался. Но поскольку Филиппенко говорит, что документ ненастоящий…

— Вот именно!

Борис не хотел вступать в полемику. Господи, зачем он выбрал этот архив, ведь можно было пройти практику в другом месте, в другом учреждении! Почему он забыл тогда в хранилище этот злополучный подарок Марины!? Разве нельзя было иначе защитить Анну? Подделка архивного документа — святотатство для профессионального историка! От выпитого вина Борису хотелось спать, язык почти не двигался, глаза слипались. Новгородцев прилег на диван и закрыл глаза.

— Я всегда это подозревал! — слышал он реплики друзей. — Петровские реформы — злодейство.

— Ой, не надо! Начинается…

— Петр заложил основы атеизма. Очень умно — убить Россию, предварительно убив святую церковь. Если б он не сделал из нее бюрократический институт!..

— То что бы тогда было?

— Церковь стала бы идейным вдохновителем народного движения семнадцатого года, а не частью ненавистного аппарата царской власти!

Боря повернулся на другой бок. Мир вокруг приятно потемнел и склеился. Потом прошла секунда или час, и Новгородцев снова услыхал:

— Чудовищный разрыв в культуре между знатью и простым народом! Это же трагедия. И если бы не Петр…

— Хм… Возможно, революция была бы не такой кровавой.

— Измышления!

— Петр Первый — отец русской революции.

— А в этом что-то есть…

— Ха-ха! Преображенцы разбудили Герцена!

Борис подумал: «Может быть, моей рукой водило провидение?» Он не верил в провидение, а, верней, не понял точно — верит или нет. Но мысль была приятной. Борю и пугало, и при этом ему нравилось, что он своим поступком возбудил в окружающих такую работу мысли.

— Но если, — слышал Новгородцев, — Петр был не настоящий, то тогда и все Романовы…

— Позвольте! Кроме Анны Иоанновны!

— Тогда уж и Петр Второй в игре! Он же сын царевича Алексея, а Алексей родился задолго до того, как подменили его отца.

— Ты предлагаешь вычеркнуть империю?

— Да как мы ее вычеркнем, ведь это же история?!

— Вычеркнуть в культурном отношении! Вернуться к допетровским временам! Я думаю, что скоро…

— Люди, вы с ума сошли!

— Все об этом заговорят! Вот увидите!

— Сначала голландцы, потом немцы, потом французы, потом снова немцы — Маркс и Энгельс…

— Протестую! Они евреи!

— Да какая разница! Потом американцы!

— А варяги? Ты забыл варягов.

— И еще византийцы…

— Люди, вы действительно рехнулись. Только вот не надо этой всей националистической истерии!

«Почему же истерии? — думал Боря. — Россия на протяжении своей истории подражает другим странам, заимствует то одно, то другое. А мама говорила — надо быть собой».

— России нужен новый договор. Вассальный договор! — услышал Борис то ли наяву, то ли во сне. — России нужен царь! Пускай все присягнут ему!

— Это тоталитаризм!

— Протестую! Сколько можно повторять, что «тоталитаризм» — это конструкт, придуманный Европой, чтобы оправдать фашизм! Говорите: диктатура.

— Монархия авторитарна по своей сути!

— Люди, это мракобесие! А как же институции правового государства?! — взвизгнул местный либерал.

— Прогресс, регресс, — парировал флегматично-пьяный голос. — Все относительно.

«Ан, нет! — подумал Боря. — Истина о том, что относительно, должна быть абсолютной!»

И Новгородцев провалился в сон.

Когда он проснулся, ребята обсуждали, как в поведении гопников и уголовников проявляется феодальное сознание. Одни опять утверждали, что феодализма не существует, а другие отвечали, что, раз так, то нет и не-феодализма. В комнате сидели несколько девчонок и допивали то, что не влезло в пацанов.

— Обычай пить вино в России ввел Петр Первый, — неожиданно сказал Борис.