— Ты милый, когда плачешь. Так и хочется утешить! — пошутила Сарафанова, должно быть, чтоб повысить ему настроение. — Кстати, дождь затушил костер из Пушкина!

— Ну что же, поздравляю! — Кто-то грузный сбоку навалился на Андрея. Плоская тяжелая ручища хлопнула по спине. — Новый кандидат!

Андрей не различал лиц и не узнавал знакомых. Свои чувства он мог бы, если б знал, каково это, сравнить с ощущениями женщины, только что родившей ребенка: не поймешь, какое чувство сильнее — радость или невыносимая усталость. А коллеги, между тем, окружали, лезли с поцелуями, объятиями и дружескими рукопожатиями; тянули сделать памятное фото, щелкали в дурацких положениях; болтали глупости, которые Филиппенко тем не менее не понимал. Он мог только бессмысленно кивать.

Защита прошла бурно. Оппонент (физрук из школы Анны) малость запинался, хотя утром уверял, что он отрепетировал слова «историограф», «эпистемология» и «дискурс». Под конец речи он сдулся как шарик, завяз в навороченных фразах, и всем стало очевидно, что диссертация Андрея прекрасна настолько, что даже профессор (физрук исполнял роль профессора) не в силах подвергнуть его обоснованной критике.

Зато когда дошли до прений, стали раздаваться голоса приверженцев режима и историков-фантастов, обласканных новым правительством. Они, враги догматиков и продавшихся жидо-тамплиерам ренегатов, нападали на Андрея пылко и азартно. А из зала мэтр Крапивин подавал ему подсказки — разумеется, заранее условленными знаками, — как правильно ответить, как держаться, как себя вести.

Андрей вырвал победу с минимальный перевесом в один голос. После объявления результатов он почувствовал облегчение и пустоту одновременно. Расслабился, размяк и отключился.

Между тем, научные традиции пока что были живы, и до отдыха Андрею было далеко, хотя хотелось поскорей пойти домой и лечь в кровать. Готовилась «вторая часть защиты». Длинный стол на кафедре покрыли плотным белым слоем из страничек чьих-то курсовых, студентки уже резали колбаску, аспирантки мыли помидоры, ассистенты грели чай, доценты открывали «пузыри», а доктора наблюдали за процессом, точно зная, кто сегодня будет самым пьяным.

Кафедра гуляла дотемна. Те, кто должен был вести занятия в этот день, пошли к студентам и смиренно попросили отменить на сегодня лекции и семинары. Как ни странно, ни одна из групп не отказала! Если б кто-то зашел на истфак в семь вечера, то увидел бы пустые коридоры, по которым изредка, качаясь, ходят люди в чопорных косоворотках и лаптях, услышал бы голоса и звуки праздника и встретил бы печальную компанию ребят возле одной из аудиторий. Андрей увидел их, когда пошел в уборную. Конечно, это были магистранты — самые несчастные создания в университете. Магистратуру ввели, чтобы соответствовать международным правилам, но чему учить магистрантов — не знали. Поэтому шесть дней в неделю эти странные студенты морально разлагались, а один день, по вечерам, ходили слушать философию. Философа на диссертационную гулянку не позвали, так что лекция состоялась. Это заставляло магистрантов еще больше проклинать Болонскую систему, которую ревнители истинной русскости, замотавшись с негром Пушкиным и франкофоном Толстым, отменить почему-то забыли.

К восьми, когда из здания университета надо было убираться, если только ты не хочешь ночевать там, поздравления Андрея добрались до самой бурной точки. Завкафедрой, ломая об колено палку колбасы, с чего-то вспомнил о своей армейской службе в ВДВ, его коллега (а по совместительству исследователь русско-африканских отношений) начал рассуждать о парашютах, хвастаясь количеством прыжков, из третьего историка полезли анекдоты (неприличные, конечно же), четвертый начал петь. Все остальные, совершенно их не слушая, кричали, бормотали и болтали что-то непонятное. Порой, когда в общем гаме можно было отчетливо расслышать слова «парадигма», «Тацит», или «Костомаров», или «источниковедение», — остальные встречали их безудержным и нервным хохотом. Крапивин, весь красный, похоже, потерял способность ходить и говорить. «Надо будет отвести его домой. А может, отнести?» — подумал Андрей. Разумеется, начальник так напился не из склонности к спиртному, а поскольку волновался за ученика и также был издерган за долгие месяцы подготовки к защите.

Вдруг один из коллег встал со стула и громко, чтобы перекрыть общий шум, произнес:

— Господа! Мне тут прислали грамотку. Возможно, исторического значения!

Под грамоткой он понимал sms-ку: эта западная аббревиатура, разумеется, ушла из обихода. То, что телефонные записки чем-то очень схожи с новгородскими посланиями на бересте, Андрей понял еще в прошлом году. Действительно, общего много: и краткость, и безграмотность, и массовость. Что же за новость прислали коллеге?

— Православную церковь запретили.

Повисло тягостное молчание.

— Как? — спросил кто-то.

— Страну объявили языческой. Царь объявил. Значит, все теперь верим в Перуна. Жена написала.

Хмель испарился. Веселая пьянка превратилась в собрание историков.

— Радио, радио нужно включить! — зашумели одни.

— А какое сегодня число?

— Нужно срочно узнать все подробности!

— Сбегать в газетный киоск!

— Боже мой, что творится!

— Вот, опять взорвут храм Христа-Спасителя! И что на его месте будет? Только не бассейн!

— Во сколько объявили?

— Надо срочно записать все!!!

Через пятнадцать минут стол был разобран, посуду помыли, объедки сгрузили в помойку.

Домой разошлись, рассуждая о судьбах России и споря о том, каковы предпосылки возврата к язычеству.

На следующее утро новый кандидат наук проснулся в своей комнате. Кругом была пылища: руки не доходили до уборки. Здесь и там лежали кипы порченой бумаги, всяческих набросков, планов, заявлений. На полу, возле компьютера, стояла стопка книг. Такая же — у койки. На краю стола — еще одна. Остатки авторефератов. Не отосланный конверт с неверным адресом. Тетради. Ксерокопии. Блокноты. Выписки. Отрывки. И экземпляр диссертации в красивом переплете, он стоил недешево, но был обязательным.