— Так что ты говорила? — спрашивает Хейс, его голос тяжел от вожделения, но с оттенком юмора.

Откидываю голову и вдыхаю воздух, чувствуя, как Хейс полностью заполняет меня. Я чувствую его так глубоко, так полно, и мне хочется большего. Намного большего. И начинаю двигаться.

— Да, вот так, — шепчет он. — Боже, посмотри на себя. Такая чертовски красивая.

Всю жизнь считала, что меня недостаточно. Что я недостойна любви, если не вписываюсь в рамки, установленные передо мной. Хейс был прав, когда обвинил меня в бегстве. Я бежала, чтобы избежать боли. Боль была меньше, если я уходила первой. Именно поэтому избегала сближения с его семьей в Нью-Йорке, и именно поэтому избегала сближения с ним. Если бы я позволила себе снова влюбиться в него, это могло бы закончиться только разбитым сердцем.

Но таков риск в жизни. Чтобы в полной мере ощутить свою человечность, мы должны быть готовы к тому, что нам причинят боль.

И я прыгнула. Двумя ногами, всем сердцем, прыгнула в возможность.

И Хейс был рядом, чтобы подхватить меня.

Хейс

— Хочешь подержать ее? — Я держу крошечный сверток с завернутой в него малышкой.

Авиана родилась три недели назад. И столько же времени мне потребовалось, чтобы смириться с мыслью о том, что кто-то другой может прикоснуться к ней, но теперь вся моя семья прилетела, чтобы остаться с нами на выходные и познакомиться с нашей новой дочерью. Мы все собрались вокруг нее в просторной гостиной, заставленной столами из восстановленного дерева, диванами с мягкой обивкой и толстыми коврами.

Мой брат Алекс так крепко скрестил руки на груди, что к ним никак не может притекать кровь.

— Я боюсь ее трогать.

— Это вызовет некоторые проблемы, когда появится наш ребенок, — говорит Джордан, глядя на своего мужа. Она на втором месяце беременности, и Алексу трудно свыкнуться с мыслью о том, что под его опекой находится такой хрупкий человек.

— Она выглядит такой хрупкой, — ворчит Алекс.

— Дай мне эту маленькую диву. — Кингстон протягивает руки. — Думаю, ей пора узнать, чем отличается высокая мода от прет-а-порте.

Со взглядом, говорящим о том, что ему лучше быть чертовски осторожным, я кладу свою малышку ему на руки.

— Она похожа на Ванессу, — говорит Хадсон, глупо улыбаясь маленькому розовому личику Авианы, поскольку это единственная открытая часть ее тела под плотно завернутыми одеялами.

Кингстон наклоняет голову.

— А мне кажется, она похожа на меня.

Габби прижимается к его руке и смотрит на ребенка.

— Я хочу такую же.

Взгляд моего младшего брата устремляется на его невесту.

— Сейчас?

Она пожимает плечами.

— Да, почему бы и нет?

Кингстон передает Авиану обратно мне и хватает Габби за руку. Она со смехом отстраняется.

— Ну не прямо сейчас же.

— Ты сказала «почему бы и нет». Я не могу придумать причину, чтобы не начать немедленно. — Он подхватывает ее на руки и несет к главной лестнице, ведущей в комнату, в которой они остановились. Которая, к счастью, находится в дальней части дома.

Хейван отпрыгивает с дороги моего нетерпеливого брата, когда спускается по ступенькам.

— Мама спит.

— Хорошо.

Ванесса не спала всю ночь, кормила малышку грудью. Педиатр сказала, что это потому, что у Авианы скачок роста. Я связался с этой женщиной и предложил ей неприличную сумму денег, чтобы она оставалась на связи в любое время суток. Думаю, медицинские работники обычно так не поступают.

Хейван протягивает две бутылочки с грудным молоком.

— Она сцедила, так что, надеюсь, сможет проспать следующее кормление Ави. Привет, сестренка, — говорит она, подходя ко мне.

Я беру бутылочки с молоком, а она — ребенка.

Наблюдать за Хейван с ее младшей сестрой — это пытка в лучшем смысле этого слова. Еще ни разу я не видел их вместе, чтобы у меня не защипало глаза от нахлынувших эмоций.

Я всегда считал, что высшая честь и похвала, которую может получить мужчина — это профессиональный успех. В конце концов, мир уважает деньги и власть превыше всего остального.

Недавно я узнал, что это гребаная ложь

Потому что я покорил мир бизнеса. У меня достаточно денег, чтобы безбедно прожить четыре жизни. И ничто из этого не сравнится с той гордостью, которую я испытываю, когда вижу своих дочерей вместе или когда смотрю, как женщина, которую я люблю больше всего на свете, сворачивается калачиком на кровати с обеими нашими дочерями.

Настоящее наследие — это не тот след, который вы оставляете в этом мире.

Настоящее наследие — это след, который вы оставляете в сердцах тех, кого любите.

— Ты что... плачешь? — Глаза Алекса стали такими большими, какими я их никогда не видел.

— Что? — Я вытираю глаза. — Нет.

— Он точно плачет, — говорит Хадсон, переводя взгляд с меня на моих дочерей.

— Я не плачу!

Хейван качает головой.

— Он делает это постоянно.

Мой рот открывается, чтобы защититься, но правда в том, что она не лжет. Поэтому я захлопываю его.