Бунин помотал головой: не мое.

Разговаривать не хотелось. Надо было к распорядителю, справиться о билетах на пароход. Иначе тут еще на неделю застрянешь. Но по телу разливалась какая-то тоска: не то лень, не то жажда. Уже собрался на немецком спровадить зазывалу, лицо которого теперь казалось черным против солнца, и глаз было не разобрать под козырьком щегольского пробкового шлема. Только вот в том, как он опирался на трость, да и в самой трости было что-то знакомое. Но какой же заношенный на нем костюм! Бунин похлопал по карманам, решив подать зазывале несколько рупий и выпроводить с богом.

– Нет, маркиз Букишон, не трудитесь, – зазывала отбросил трость, уселся перед ним, скрестив по-турецки босые ноги, снял шлем, поправил седую прядь, упавшую на лоб, и закрепил на носу пенсне. – Тут вам за деньги сыщут любой фрукт, девицу и даже яд кобры, только не порядочного портного.

Запах горелого лука вырвал Аню из прошлого. Распахнув духовку, отшатнулась от дыма и чада. Мясо, говяжья вырезка, обуглилось острым краем и курилось, как подпаленный по весне сухостой на пригорке. Прогоревшим хворостом торчали вокруг полукольца лука. Аня открыла все окна, ощутив, что и снаружи тянет дымком. Размахивала и крутила кухонной тряпкой, выгоняла чад.

Почти десять, Руслан давно должен быть дома. Выглянула на улицу; там было тихо, ни души.

Обрезала обугленный край мяса, сбросила в мусор. Споткнулась на ходу о пакет из «Пятерочки» с носками. Скатанные разноцветные кругляши раскатились в стороны. Мешок был меньше, чем тот, первый, московский. Досадное недоразумение, ставшее приятным воспоминанием.

Тогда они только съехались. Квартира-студия, крохотная, для жизни по разным графикам вовсе не подходила. Чтобы собраться на раннюю встречу и не будить его, приходилось запираться в ванной со всем скарбом. Руслан удачно выгородил зоны под «кухню», «спальню», устроил вместо стола барную стойку, которую сам недолюбливал, поэтому и в их общей квартире, и в этой, сербской, появились столы-великаны.

Аня тогда еще в офисе работала. Возвращаясь домой, суетилась по хозяйству. Убираться особенно было и негде – метров тридцать вся квартира. Пройдясь влажной тряпкой по углам, у мусорного ведра Аня заметила тот мешок. Слегка завязанный, не затянутый. Открыла посмотреть – боялась, как бы Руслан не выкинул ее черновики или нужную в доме утварь.

В мешке были носки: клубочками, парами. Светлые, коротенькие по моде, и черные, которые Руслан носил на работу, под брюки. Он отмечал как весомый промах, когда в очередном телешоу у развалившегося в кресле политика или актера просвечивала кожа между краем носка и брючиной. Были и пестрые носки с рисунками – какие-то огурцы, велосипеды, олени, Симпсоны. Роднило пары лишь то, что носки были рваные, протертые.

Аня, недолго думая, уселась за штопку. Ей даже понравилось – растягиваешь носок на пятерне, как на пяльцах, водишь иголкой туда и сюда, края ткани постепенно стягиваются пухлыми шовчиками. Закончив со штопкой, Аня решила все пары простирнуть, просушить, сложить Руслану в ящик с бельем. И ничего не говорить. Пусть носит, да и всё. У нее было время сделать ему приятное – вот и сделала.

Пока носки крутились в машинке с остальными пестрыми шмотками, Руслан пришел с работы, и вечер был хороший, хотя они просто сидели за барной стойкой, ковыряя глазунью из одной тарелки.

Две недели спустя она обнаружила у мусорного ведра бумажный комок. Наверное, Руслан второпях выбросил свои почеркушки. Шлепнувшись поверх мусора, ком развернулся, из него выпала пара коротких белых носков, порвавшихся ровно по месту ее штопки. В ящике с носками остальных «штопаных» не было. Руслан потом рассказал, как умилялся на эти шовчики, но надел каждую пару ровно один раз – снова расползлись. Вот и выбрасывал завернутыми в бумагу, чтобы Аня не расстроилась. «Представляю, сколько ты их зашивала, – Руслан помолчал, думая, говорить или нет. – Но, если честно, тот мешок был на выброс».

В замке завозился ключ. Аня скорее собрала носки обратно в мятый пакет, сунула в мрачный кухонный шкаф. С глупой надеждой, что там они и исчезнут. Руслан пришел уставший, голодный. Даже мясо, не только подгоревшее, но и пересушенное, жевал с аппетитом. Аня налила им обоим вина.

– Они его не умеют выдерживать, – она всё принюхивалась к своей кружке. – Перебродило – и разливают.

– Чего мы отмечаем?

– Ну, я сегодня созвонилась с Кариной, она со своими тональниками опять…

– А, да, слушай, пока не забыл, – по тому, как Руслан перебил ее, поняла: по дороге домой он что-то надумал. – Сколько кофемашина стоила?

Аня сказала. Руслан, клацая в калькуляторе телефона, что-то плюсовал. Под лампочкой обозначились его красноватые веки и мешки под глазами. Он почесывал щетину, ерошил жесткие рыжие волосы. Добавил утюг, продукты, вино. Нахмурился. Сообщил, что она и впрямь его карточку опустошила.

– Я тут подумал… Пока не увольняйся лучше. У нас перевод завис, зарплата будет только в конце января, скорее всего. Потерпишь?