– Черт… – Аня не восклицает, говорит устало.

Смотрит время на экране телефона. Льется в кастрюлю масло. Блюмкает бутылка. Снова две вилки, снова металлом о металл. Постукивает, тикает рядом черная с красным конфорка. Раскалилась. На конфорку ставится сковорода. Собака, хвост колечком, опять трусит на кухню, смотрит на Аню.

– Пшла отсюда.

Собака уходит. Кончик хвоста тащится за ней по паркету, цепляется за щербинку, там застревает белая шерсть. Волоски чуть вздрагивают от сквозняка. Будто хотят жить.

Аня, прижимая кастрюлю к животу, отворачивается к плите. Тесто из черпака льется, образует поры, твердеет. Лопатка, деревянная, с черным горелым краем, поддевает тесто сбоку, переворачивает. На сковороде блин. Толстый, ровный, цвета песка. Речного песка.

Первым пришел Андрей Иваныч. Руслан застрял в «Макси» – видимо, ему нарезают колбасу. Когда, отряхнув руки, Аня принимала пиджак Андрей Иваныча, надевала его на плечики, – он показался ей знакомым. Теперь будет мучиться весь вечер, вспоминать.

– Оу, вот он, ваш песель.

– Это Ялта.

– А чего не Белград? – Андрей Иваныч уже был навеселе.

– В следующий раз тебя спрошу, как назвать.

Вытаращил на нее глаза. Аня поняла, что впервые огрызнулась на советчика. Причем из коллег Руслана.

– Блины, что ли, горят? – Андрей Иваныч заглянул на кухню.

Оттеснив его, Аня пробежала к плите. Блин уже съежился, почернел снизу, распускал голубоватый горький дым. Найдя хоть какую-то причину Аниного недовольства, Андрей Иваныч снова повеселел:

– Блины тут называют палачинки. Знала?

Аня соскребала пригоревшее в мусор, размахивала полотенцем.

В дверь позвонили, Андрей Иваныч побежал открывать. Прихожую наполнили гомон, шуршание пакетов, стук каблуков. Руслан, Мара, тот щуплый несговорчивый финансист, какие-то парни, незнакомые девушки.

Наконец-то Аня сможет побыть у плиты, не отвлекаясь на разговоры. Захотелось, чтобы кухня, как у Чехова в Ялте, была во флигеле: закрыться, отсидеться, хотя бы пока блины не испекутся.

Она проверила телефон, испачкав экран мукой. «Скучаю по тебе», – писал Суров. Дальше было про ее красное платье. Улыбнулась.

Мимо нее кто-то проскочил курить на балкон. Потом Андрей Иваныч с парнями перенесли в гостиную стол. Руслан подошел к Ане, надзирающей за двумя сковородами сразу, обнял сзади. Дернула плечами:

– Опять сгорит.

– Да и хрен с ним.

– Всё утро тесто взбивала на эти палачинки, – высвободилась. – Собака где?

– Под диваном. Мара ее выманивает пршутом. Но никак.

Ане хотелось пойти, забрать Ялту, уехать к Сурову. Пусть сами веселятся в это Прощеное воскресенье.

Из гостиной – галдеж вперемежку с музыкой. Женский голос: «Ты представляешь, три кружки в раковине стояли, три всего, я говорю, вы же генеральная уборка, вымойте. А они мне – нет, это не входит, еще семьсот динар! Да у нас, в Питере…» Дальше Аня не слышала: чья-то жена, выгружая банки с айваром и сыр к столу, трещала над ухом, как с мужем ходила на «Сплин»:

– Играли лучше, чем в России!

– Слушьте-слушьте! – воззвал из гостиной Андрей Иваныч. – Женщина подавилась блином и задохнулась в одном из санаториев Омской области… Ага, вот: это был конкурс на скорость поедания, где тридцатилетней женщине блин попал не в то горло! – в двери показалась его краснощекая физиономия. – Анют, завязывай!

Взрыв хохота.

– Все трезвые были на сцене, не то что… Вот это помнишь? «И лампа не горит, и врут календари», – довольно умело запела эта чья-то жена. – Знаешь, я так рада, что тебя встретила… Я в Белграде неделю – и совсем растерялась.

Обернувшись от плиты, Аня впервые разглядела собеседницу. Свитер оверсайз, волосы собраны в хвост. Сквозь ее нарощенные ресницы Аня высмотрела сродное себе одиночество, собралась сказать, что…

– Ну, ты мне напиши, короче, где ноготочки сделать?

– Не знаю.

– Посмотрела цены – это ж пипец! Не делаешь? А эпиляция, реснички? Лучше к русским, конечно: сербки лепят на один раз – и ваще технология другая…

Аня посмотрела на экран телефона. Суров спрашивал, как она.

– Это же Тиффани! – чья-то жена сунула Ане под нос наманикюренную кисть с голубоватыми ногтями. – А тут покрасят в поросячий зеленый – и ходи до коррекции…