— Мама, это твой обед. Клади по кусочку в рот.

Элен положила в рот пустую вилку и чрезвычайно сосредоточенно принялась ее обсасывать.

— Сейчас. Давай помогу тебе. — Тоби поднесла вилку Элен к тарелке, подцепила тягучий кусочек лазаньи и поднесла к ее рту.

— Довольно вкусно, — похвалила Элен.

— Теперь возьми еще кусочек. Давай, мама.

В дверь позвонили. Элен подняла глаза.

— Наверное, это уже Брайан, — решила Тоби, поднимаясь из-за стола. — Продолжай есть. Не жди меня.

Оставив мать на кухне, она пошла открывать дверь.

— Ты сегодня рано.

— Я решил помочь с обедом, — сказал Брайан, входя в дом. Он протянул Тоби бумажный пакет. — Мороженое. Ваша мама очень любит клубничное.

Принимая пакет, Тоби заметила, что Брайан не смотрит на нее; снимая куртку и вешая ее в шкаф, он повернулся к Тоби спиной. Было очевидно, что он старается не встречаться с ней взглядом. И даже когда он повернулся к Тоби лицом, его глаза смотрели мимо нее.

— Ну, как мы управляемся с обедом? — спросил он.

— Я только что посадила ее за стол. У нас некоторые трудности с едой сегодня.

— Опять?

— Она не притронулась к сандвичу, который я ей оставила. И смотрит на лазанью, как на инопланетное чудище.

— Ладно, об этом я позабочусь…

Из кухни послышался грохот, за которым последовал звук разлетающегося по полу фарфора.

— О, Боже, — охнула Тоби и кинулась на кухню.

Элен стояла, ошарашенно глядя на разбитое блюдо. Лазанья разлетелась по всему полу, и даже на стене красовались потеки сыра и томатного соуса.

— Мама, что ты творишь? — взвыла Тоби.

Элен покачала головой и пробубнила:

— Горячо. Не знала, что оно горячее.

— Боже, ты только посмотри на эту помойку! Сыр весь этот…

Тоби схватила мусорное ведро. В ярости и отчаянии она проволокла его через всю кухню к разбитому блюду. Опустившись на колени, чтобы убрать испорченный обед, она поняла, что вот-вот расплачется. «Все идет насмарку. Моя жизнь катится ко всем чертям. Вот и с этим я тоже не могу справиться. Просто неспособна».

— Давай-ка, Элен, милая, — услышала она голос Брайана. — Ну-ка, посмотрим на эти ручки. Ой, нам нужна холодная водичка. Нет-нет, не отдергивай, дорогая. Давай я полечу их. Это ведь ужасно, правда?

Тоби подняла глаза.

— Что такое?

— Ваша мама обожгла руки.

— Ой, ой, ай! — причитала Элен.

Брайан отвел Элен к раковине и пустил ей на руки холодную воду.

— Так лучше? Вот, а теперь мы покушаем мороженого, и нам станет гораздо лучше. Я принес клубничного. Ням-ням.

— Ням, — пробормотала Элен.

Сгорая со стыда, Тоби смотрела, как Брайан нежно промакивает полотенцем руки Элен. Тоби даже не заметила, что мама пострадала. Она молча подобрала последние осколки посуды и шматки застывшего сыра, смыла пятна соуса и протерла стены. Затем подсела к столу и стала смотреть, как Брайан уговаривает Элен поесть мороженого. Его терпение, его мягкое, вкрадчивое обхождение вызывало в Тоби еще большее чувство вины. Это он, Брайан, заметил обожженные руки Элен, он видел, что ей нужно — сама же Тоби видела только разбитое блюдо и запачканный пол.

Часы показывали шесть тридцать, Тоби пора было собираться на работу.

У нее не было сил подняться из-за стола. Она сидела, подперев голову ладонью, позволив себе маленькую отсрочку для отдыха.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Брайан. Опустив ложку, он осторожно вытер Элен рот салфеткой. Затем поднял глаза на Тоби. — Мне, правда, очень жаль. Такое решение было принять нелегко, но… — Он аккуратно положил салфетку на стол. — Мне предложили другое место. Такое, что я не могу отказаться. О таком я давно мечтал. Поймите, я не искал другую работу — просто так получилось.

— Что получилось?

— Мне позвонили из дома престарелых «Две сосны», это в Веллсли. Им нужен человек, чтобы запустить новую оздоровительную программу арт-терапии. Тоби, они сделали мне предложение. Я не мог отказаться.

— Ты не говорил мне об этом ни слова.

— Мне позвонили только вчера. Сегодня утром я был на собеседовании.

— И ты вот так взял и согласился на эту работу? Даже не поговорив со мной?

— Мне нужно было принять решение немедленно. Тоби, это график с девяти до пяти. Это значит, что я смогу жить так, как все остальное человечество.