— Это не дешевый подарок. Это серебро.

Он еще раз прикоснулся к ее коже головы, чтобы удалить всю грязь и мусор. Возможно, ей следовало подождать хирурга.

— Он принадлежал ее мужу. Он умер до того, как я переехала жить к ней, так что я никогда не знал его, знал только ее воспоминания о нем. В тот день, когда я переехал, чтобы начать жить самостоятельно, я попытался вернуть его ей. Но она его не приняла. "Только потому, что ты считаешь себя взрослым, это не значит, что у тебя не будет темных времен. Оставь его себе. В нем не только спички, но и моя любовь к тебе”.

Она почувствовала, как слезы защипали ей глаза, и сморгнула их. Она не знала, было ли это результатом сегодняшнего нападения, ее недавнего изменения обстоятельств или беспокойства за Гриффита, но сегодня вечером ее эмоции были в беспорядке.

— Сколько тебе было лет?

— Все пятнадцать. Считал себя светским человеком, но мне еще многому предстояло научиться. Наверное, до сих пор нужно.

Как и она, похоже.

— Когда мы становимся старше, уроки кажутся намного сложнее, не так ли?

— Да, кажется, они имеют больше последствий. Я почистил рану как можно лучше. Рана не очень глубокая. Я не думаю, что она нуждается в наложении швов. Но джин определенно нанести нужно. Боюсь, это будет неприятно.

— Я уверена, что имела дело с гораздо худшими неприятностями.

Не физически, а эмоционально, и в некотором смысле это было еще хуже.

Вернув ему драгоценный спичечный коробок, она сложила руки на коленях. Краем глаза она наблюдала, как он намочил один из кусков ткани в джине.

К ее изумлению, затем он собрал ее волосы и перекинул их через правое плечо. Странный поступок, когда они не мешали ему добраться до раны.

Она почувствовала, как костяшки его пальцев мягко коснулись левой стороны ее затылка, скользнули вверх к линии волос, вниз к воротнику платья. Вверх и вниз, слегка скользя вперед с каждым гребком. Когда он приблизился к ее уху, она услышала шорох грубой кожи по шелковистой плоти. Что он делал?

Она вспомнила, что где-то читала, что палач Анны Болейн отвлек ее, сказав принести свой меч, хотя он уже был у него в руке, поэтому она расслабилась, прежде чем он отрубил ей голову. Было ли это тем, что пытался сделать Зверь Тревлав, чтобы отвлечь ее?

Когда пропитанная джином ткань коснулась ее раны, она не смогла остановить резкий вдох, но жжение было не таким сильным, как она ожидала. Возможно, потому, что она была сосредоточена на движении его пальцев, гадая, куда он движется.

Он прижал подушечку большого пальца к месту чуть ниже ее уха, где бился ее пульс, и она подумала, считает ли он удары ее сердца. Его пальцы разжались, и кончики задели чувствительную нижнюю часть ее подбородка. Она закрыла глаза, когда тепло и приятное ощущение разлились по ней.

Внезапно ткань и его пальцы исчезли. Он начал осторожно наносить мазь.

— Пока я буду искать твоего брата, не ложись спать.

Его голос прозвучал грубо и неровно — и тепло внутри нее разгорелось, как огонь, когда в него добавили еще один кусок угля или полено. Ей пришлось прочистить горло и взять себя в руки, чтобы ответить, не выдавая, как его прикосновение повлияло на нее.

— Я не думаю, что это будет проблемой. Я буду слишком волноваться, ожидая возвращения Гриффа.

И твоего. Хотя она не хотела признаваться в этом ни ему, ни себе.

— Ты ведь не будешь подвергать себя опасности, не так ли?

— Если до этого дойдет, я справлюсь.

Она ни на минуту не сомневалась в его способностях. И все же ей не нравилась мысль о том, что он столкнется с неприятностями из-за нее.

— Кровотечение остановилось. Возможно, было бы лучше оставить рану открытой для свежего воздуха. Шишка все еще есть. У тебя кружится голова? У тебя болит голова?

— Комната не вращается. Моя головная боль стала меньше. Я думаю, что чай, выпитый ранее, помог.

— Заварить тебе чашечку перед уходом?

Она повернулась на стуле. Он был так близко, что она могла видеть отблески огня, пляшущие в его угольно-черных глазах. Щетина оттеняла его подбородок, делая его более сильным, более отчетливым. В его чертах было такое благородство, что становилось трудно дышать. Она хотела бы обвинить в этом свою голову, но это был он. Весь он.

— Зачем ты все это делаешь?

— Почему я не должен этого делать?

Ее улыбка была легкой, почти дразнящей.