Происходило своеобразное растянутое действие: Йосип один в кустах, и лишь пустое небо над головой, потом Марио, который снова вернулся, Модрич, отзывающий его, затем снова ничего, кроме кустов и удаляющегося крика, в котором неизменно узнавался голос Марио, и наконец Марио и четверо других мужчин поднимают его и затаскивают наверх.

Они несли его в чехле для палатки по горному выступу, настолько узкому, что приходилось приседать, чтобы хоть как-то опереться, а его на спине тянуть по скалам, как санки по бесснежной равнине; было ужасно больно, и Йосип совершенно потерял контроль, безоблачное небо не давало взгляду зацепиться — мелькали лишь четыре темно-коричневых угла парусины, в которой он лежал, как в колыбели, и чувствовал стыд: они должны были бросить его там, а он — поступить как тот мебельщик из Сплита — убрать себя с их пути; теперь отряд жертвовал ради него силами и временем.

Марио понял, что он не может глотать, но каждый раз появлялся и лил воду из мятой полевой фляги ему на лицо, чтобы хоть немного охладить; чуть теплая, ценная вода. Йосипу Марио казался ангелом с каштановыми кудрями и большими небесными глазами, который появлялся и исчезал, но всегда был рядом.

«Оставьте меня здесь, — думал Йосип, — хоть немцев порадуете».

Но говорить он уже не мог, да и, очевидно, было принято решение непременно его спасти.

Когда на пустом небе появилась вечерняя звезда, они оказались в каком-то месте, где нашлось что-то кроме скал и кустарников — остатки сарая и овчарни в виде бетонных плит фундамента, частично обугленных балок и досок и, что особенно важно, разбросанные профили, из которых его товарищи быстро соорудили убежище. Теперь он отдыхал в ямке на лежанке из спальных мешков и впервые за несколько недель видел крышу над головой.

Пришедший навестить больного командир снял фуражку, чтобы удариться головой о низкую крышу из профилей.

— Как ты, Тудман? — справился он.

Йосип не мог говорить, но широко раскрытыми глазами и двумя пальцами энергично подавал сигналы, напоминавшие повторяющиеся горизонтальные взмахи крестного знамения, давая понять, что дела плохи и его нужно оставить здесь.

— Забудь, Тудман, — возразил Модрич. — Встанешь и будешь воевать. Так легко ты от нас не отделаешься.

Модрич не был человеком мягким, и Йосип прекрасно понимал, что командир оставил бы его там, если бы Марио не вступился.

— Знаешь, что это? — спросил он, подняв вверх измазанную книжицу. — «Полевой госпиталь». Нашли в обугленной немецкой скорой, которую мы изрешетили над Госпичем, помнишь?

Йосип уронил руку на влажный спальный мешок и почувствовал себя человеком, который получил пожизненное, а теперь ожидал, не дадут ли еще три максимальных срока.

— Я не медик, — признался командир. — Я есть — или был — инженер, как ты, вероятно, знаешь. Но, судя по симптомам, у тебя дифтерия. А это, — продолжил он, показывая картонную коробку, — уколы для инъекций с пенициллином. Чудесное американское средство.

Болезнь длилась не более двух недель, но Йосипу казалось, что он несколько долгих лет провалялся под низкой крышей из профилей, которая утром раскалялась на солнце и с которой ровными тонкими струйками стекала вода, когда шел дождь. Долго, очень долго он не делал ничего — только лежал и страдал, а товарищи обеспечивали его всем необходимым.

Марио был вездесущим и вел себя порой отстраненно, как заправская медсестра, чтобы друг не так смущался. Йосип был ему за это очень признателен.

А особенно за то, что Марио продолжал рассказывать непристойные истории, по-прежнему видя в Йосипе мужчину или веря, что скоро тот перестанет быть зловонной развалиной с кровоизлиянием в глазах.

— Любица и ее сестра — вот кто нам нужен. Это самые сладкие цыпочки во всем городе. Если только мы не завоюем Берлин и я не заполучу Еву Браун, женюсь на Любице, а ты на ее сестре. Что скажешь?

— Ладно, договорились, — согласился Йосип, когда Марио воткнул шприц в его бедро. — Тебе Любица, а мне ее сестра.

У него была высокая температура, и он вспомнил, как впервые влюбился. Это было задолго до той первой волнующей эрекции, потому что тогда он еще ходил в детский сад. И впервые поднялся на фуникулере. Она была со своими родителями — австрийцами на дипломатической службе. Они приехали всего на лето, объяснила ему мама, и поэтому девочка с веснушками ходит с ним в один садик, хотя и говорит только по-немецки. В его глазах она стала еще желаннее. Девочка, живущая так далеко, обязана быть совершенно необыкновенной, думал он. Йосип решил, что она его большая любовь, и придумал план, чтобы ее завоевать.

Ему повезло, потому что на скамейке фуникулера нашелся рекламный буклете белоснежными пароходами, пляжами и пальмами. Он незаметно спрятал его под рубашкой.

Когда их родители исчезли в темной церкви, куда детям совсем не хотелось, он позвал ее за простенок, пообещав показать что-то очень красивое.

— Что это? Что это? — спрашивала она, сияя.

Уже первые фотографии вызвали у нее восторженные возгласы, и Йосип проявил мужество, переворачивая одну страницу за другой. Когда дойдет до цветного снимка корабля с красными трубами, который на своих суденышках оплывали ликующие туземцы, он сделает ей предложение руки и сердца.