Лето выжгло луга, иссушило речушку и даже небо выцвело от бесконечного жара. Корнелий теперь слишком много времени посвящал делам и слишком мало Антонии. Не потому, что разлюбил, а потому, что ради своей любви сворачивал горы. Ей доставались вечера и ночи полные нежности и страсти, но слишком скоро обрывающиеся, слишком скоро перетекающие в одинокие дни…

Антония вздохнула, еще раз поднесла фиалки к лицу. Вот и все, что ей остается – любоваться его цветами. Но, наверное, и этого довольно. Неправильно жить без цели и без дела. Неправильно все время петь и миловаться. Она посмотрела сверху по сторонам, надеясь где-нибудь разглядеть своего ненаглядного, кинула взор через поля и луга. Две дороги убегали вдаль, терялись у линии горизонта, одна на юго-востоке, вторая на северо-западе. По одной, той, что вела прямиком в Рим, стремительно скакал одинокий всадник. Вероятно, почтовый вестник или очередной посыльный Корнелия. По другой, ведущей в портовый Брундизий, гораздо медленнее одинокого всадника, продвигалась в сторону виллы большая группа людей, среди которых выделялись как пешие, так и конные. Солнце странно бликовало на их ярких одеждах, словно отражаясь от металла. Антония понаблюдала какое-то время, пытаясь разглядеть получше и понять, кем бы могли быть эти путники. Что-то беспокоило ее в их целенаправленном стремлении вперед. Однако, и одинокий всадник, и странный сверкающий отряд, были еще очень-очень далеко, на расстоянии нескольких миль, поэтому напрасно она напрягала зрение. Детально рассмотреть их получилось бы очень нескоро, к тому же, в тот момент, Корнелий показался верхом из парка в сопровождении управляющего и двух работников, и интерес новоявленной хозяйки Виреи к посторонним мгновенно угас. Убедившись, что муж направляется к ипподромам, Антония поспешила прочь из дома.

Она нашла его спешившимся у ограды тренировочного стадиона. Он наблюдал за молодым наездником, приручающим норовистого жеребца. Брови Корнелия были недовольно сдвинуты, ноздри раздувались от едва сдерживаемого раздражения. Ему не нравилось происходящее – конь плясал под седоком, рыл копытами землю, злобно ржал и хрипел, совершенно отказываясь подчиняться приказам человека. Судя по состоянию одежды седока и его кровоточащим ссадинам, тот уже не раз оказывался на земле. Управляющий Гай, седовласый, крепкий старик, стоял около хозяина, тоже хмурился, раздражался и тихо отпускал в адрес наездника нелестные замечания.

Заметив подошедшую Антонию, Корнелий мгновенно переменился. Складка между бровей разгладилась, на устах заиграла ослепительная улыбка.

– Лучезарная нимфа проснулась, и земля озарилась сиянием? – проговорил он, открывая для нее объятия, – Сладко ли тебе спалось под утренним солнышком?

В его руках опять оказались фиалки. Он пристроил их, зацепив за тонкий обруч, удерживающий густую массу золотых волос на ее голове.

– Разве можно спать, когда ты меня покидаешь? – отозвалась Антония разглядывая его без улыбки, неожиданно ощущая всем своим существом непонятную, неизбывную тоску, – Мне сладко спать и пробуждаться в твоих объятиях.

Поддавшись порыву, она обняла его голову, притянула к себе и на глазах у довольных рабов поцеловала в губы.

–Без тебя наше ложе слишком пустое и просторное. Без тебя мой сон бежит прочь.

Моменты дневных свиданий выпадали им крайне редко. Следовало воспользоваться случаем. Корнелий поцеловал в ответ, позабыв обо всем, завороженный сияющим взглядом бездонных глаз, отражающих небесную лазурь. Управляющий Гай хмыкнул, как и все вокруг наблюдая за ними, потом снова отвернулся к происходящему на ипподроме, и зрелище так ему не понравилось, что он злобно принялся выкрикивать горе-всаднику какие-то советы, но тот, то ли от присутствия рядом хозяев, то ли от усталости, совершал все больше ошибок и, в конце концов, сдался, оставив злобного коня резвиться на просторе.

– Так не годится! Этот конь не должен почувствовать себя победителем! – недовольно воскликнул старый вилик, – Ну-ка я сам…

– Стой! – бросил ему Корнелий, оторвавшись от Антонии, – Тебе стоит поберечь свои кости.

Тут же, обратившись к молодой жене воскликнул:

– Я попытаюсь… Когда-то укрощение лошадей не составляло для меня никакого труда, а мне тогда было столько же, сколько тебе сейчас.

Антония испуганно вцепилась в его руку. Ее ненаглядный еще ни разу не демонстрировал ей подобные таланты. Бывало он, готовясь к состязаниям, запланированным на время свадебных торжеств, сам принимался соревноваться на дорожках с возницами. Не желая просто руководить процессом с трибуны, выстроенной руками его мастеров, стремился попробовать каждого коня, предназначенного для скачек, каждую новую, прибывшую из мастерских Клавдия, колесницу. Наблюдая, как лихо он управляется на тренировках, Антония и гордилась им, и боялась за него, помня, как печально завершились его подвиги в Риме на арене Большого цирка. Ее сердце каждый раз сжималось от страха, когда его кони на бешеной скорости проносились мимо соперников, когда от невероятных усилий, невзначай рвались поводья, трещали, не выдержав нагрузки колеса.

Но одно дело управляться с послушными, обученными животными и совсем другое – этот злобный конь, победно всхрапывающий у дальнего ограждения загона. Антония и раньше видела, как нелегко и опасно приучать лошадей к повиновению, а теперь, вдоволь наглядевшись на неудачи опытного в своем деле наездника, на его ссадины и ушибы, на то, как он, прихрамывая, бредет прочь, она ни за что не хотела пустить Корнелия к ужасному черному жеребцу.

Только глаза Корнелия уже горели в сильном возбуждении. В глубине души он жаждал покрасоваться перед своей подругой. Ему не терпелось ринуться туда, где только что потерпел поражение другой.

– Ты слишком бесстрашен! – воскликнула она, – Разве это хозяйское дело, объезжать норовистых коней?

– Не пугайся, милая Антония, – ответил он, – Я умею договариваться с такими непокорными, как он. Этот конь не причинит мне никакого вреда! Он сам боится и от страха бесится.

– Прошу тебя! Нет!

Но Корнелий, коротко поцеловав ее в похолодевшие губы, скинул на землю лацерну 7 и буквально перелетел через ограду. Мгновение спустя, он был подле коня, нервно переступающего ногами и с опаской косившегося на нового мучителя.

Антонии оставалось только смотреть и молиться о благополучии возлюбленного.

Первое, что сделал Корнелий – обхватил голову жеребца, мягко провел руками от морды вверх, прижался щекой к его щеке, что-то шепнул в неспокойное ухо. Конь заржал, словно понял и ответил, а Корнелий, продолжая очень тихо говорить с ним, подошел сбоку и в следующий миг, прямо с земли вскочил на широкую спину, лишенную седла.

Конь от неожиданности присел на задние ноги, тут же взвился на дыбы, заставив сердце Антонии замереть от страха, – ее муж показался ей слишком хрупким и легким по сравнению огромным, бешеным животным, которому, казалось, ничего не стоило совладать с человеком, скинуть себе под копыта и растоптать. Но не тут-то было. Корнелий удержался. Весело гикнув, заставил упрямца встать на все четыре ноги и пустил по кругу в галоп. Они помчались круг за кругом. Конь словно убегал от неведомой силы, принуждающей его повиноваться, но убежать не мог, все наращивал скорость, пока это было ему под силу. Корнелий наклонился вперед, лицом почти зарываясь в спутанную гриву, вытянулся в струну, стараясь слиться с животным воедино, почувствовать его жар, страх, скорость, злобу и обратить все это себе на пользу. Со стороны казалось, что он ничего не делает, просто позволяет нести себя. Однако конь ни на миг не должен был забыть, что теперь он не сам по себе, что им есть кому управлять. Молодой человек крепко сжимал коленями тяжело вздымающиеся бока, руками цеплялся за густую гриву, временами тянул ее на себя, не давая коню расслабиться и даже на мгновение почувствовать себя властелином.