Разговор прекратился.

Но через двадцать миль езды по шоссе “Интерстейт-80” Камичи с Акирой перебросились короткими фразами. На японском.

Сэвэдж отлично знал в контексте своей работы несколько европейских языков, но японский был ему недоступен: сложнейшая система суффиксов и приставок разила наповал. Но так как Камичи знал английский, Сэвэдж очень удивился, почему принципал исключил его из разговора. Каким образом он мог работать, если человек, которого он должен был охранять, говорил на непонятном ему языке?

Акира наклонился вперед.

— На следующем выезде вы увидите ресторанно-гостиничный комплекс. По-моему, называется Ховард-Джонсон. Пожалуйста, остановитесь слева от плавательного бассейна.

Сэвэдж нахмурился: на то у него были две причины. Во-первых, Акира, оказывается, отлично знал дорогу. Во-вторых, его знание английского было просто поразительным. Дикция, вот что действительно поражало. В японском языке нет различий между буквами “р” и “л”. Но Акира не сказал “пожаруйста” или “Ховалд Джонсон”. Произношение было безупречным.

Сэвэдж кивнул и, следуя инструкциям, свернул с шоссе. Слева от плавательного бассейна стояла табличка “ЗАКРЫТО”. Из-за строительного вагончика в спортивном костюме появился лысеющий человек, разглядел на заднем сидении “плимута” двух японцев и поднял с тротуара небольшой кейс.

Этот кейс — металлический, с цифровым замком — был абсолютно таким же, какой Камичи вынес с самолета.

— Пожалуйста, — произнес Акира, — возьмите чемоданчик моего хозяина, выйдите из машины и поменяйте его на чемоданчик этого человека.

Сэвэдж выполнил приказ.

Сев обратно в машину, он протянул кейс своему нанимателю.

— Хозяин вас благодарит, — сказал Акира. Сэвэдж, пораженный обменом кейсов, наклонил голову.

— Мой долг служить вам. Аригато.

— “Спасибо” в ответ на его благодарность? Мой хозяин признает вашу отменную вежливость.

Возвратись на “Интерстейт-80”, Сэвэдж взглянул в зеркало заднего обзора, проверяя, не висит ли кто-нибудь на “хвосте”. Машины, идущие сзади, все время сменяли одна другую. Отлично.

Было уже темно, когда “плимут” пересек обозначенную горами границу между Нью-Джерси и Пенсильванией. Фары наезжающих спереди машин позволяли Сэвэджу изучать своих пассажиров в зеркальце.

Седовласый принципал казался спящим, его лицо с отвисшей нижней челюстью было запрокинуто назад, глаза закрыты — хотя вполне возможно он медитировал.

Но Акира сидел настороже, прямо, словно проглотив шест. Как и у хозяина, по его лицу было невозможно догадаться, о чем он думает. Черты стоические, невозмутимые.

В то же время глаза выражали величайшую печаль, когда-либо виденную Сэвэджем. Для любого мало-мальски знакомого с японской культурой подобное умозаключение показалось бы наивным, потому как японцы все по своей природе склонны к меланхолии. Это Сэвэдж знал хорошо. Суровые обязательства, налагаемые на них сложными традиционными ценностями, превратили японцев в недоверчивых и скрытных людей, которые старались во что бы то ни стало избежать услуг других людей, чтобы не быть им обязанными или, не дай бог, их чем-нибудь не обидеть. В давние времена, как выходило и явствовало из книг, японец колебался, не решаясь сообщить прохожему, что тот потерял кошелек, потому что в таком случае прохожему пришлось бы отплачивать ему ценностями, намного более превышающими стоимость содержимого кошелька. Нечто похожее Сэвэдж отыскал в одном старинном отчете, в котором говорилось о человеке, упавшем с лодки в реку, которого игнорировали гуляющие по берегу люди, чтобы спасенному ими человеку не пришлось снова и снова, и снова отплачивать своим спасителям — во веки веков в этом эфемерном земном существовании, покуда он, спасенный, не смог бы отплатить полностью, тоже спасши жизнь, или же умереть, как предназначили ему боги, швырнув в реку и не позволив никому вмешиваться в божественный промысел.

Стыд и долг держали японца в повиновении как личность. Преданность чести подавляла и угнетала его. Мир мог быть неуловимым, усталость духа — неотвратимой. Ритуальный суицид — сеппуку — временами был единственно возможным выходом из положения.

Изыскания Сэвэджа дали ему понять, что подобные ценности присущи лишь неиспорченным западной цивилизацией японцам, тем, кто отказался приспосабливаться к культурной послевоенной заразе американских оккупантов. Но Акира производил впечатление и неразвращенного, и — несмотря на отменное знание Америки и ее культуры — непреклонного патриота Страны Богов. Но даже несмотря на это, чувство в его глазах очень отличалось от традиционной японской меланхолии. Печаль проникала во все уголки его души. Такая темная, глубокая, черная — абсолютная. Бесконечная стена сдерживающего эмоции черного дерева. Сэвэдж мог ее ощутить. Ею “плимут” был перегорожен на две части.

В одиннадцать вечера проселочная, вьющаяся среди укрытых темнотой гор дорога привела их к городку под названием Мэдфорд Гэп. И снова Камичи с Акирой обменялись несколькими репликами на японском. Акира наклонился вперед.

— На главном городском перекрестке, пожалуйста, сверните налево.

Сэвэдж повиновался. Удаляясь от огней Мэдфорд Гэпа, он помчался по узенькой извилистой дороге, надеясь только на то, что с горы на них не мчится другая машина. На обочине было невозможно припарковаться, а весенняя оттепель утопила несколько оставшихся природных парковок в грязи.