До этого момента все его внимание было сосредоточенно на Руте, но теперь он мог осмотреться.

Квартира была великолепной. Или стала такой благодаря Руте. Ни в самом небольшом помещении, ни в планировке, не было ничего особенного, зато вся квартира буквально утопала в зелени. Тут были кактусы и цветы в горшках, но основное место занимали полки и стеллажи (не исключено, что сделанные своими руками), где Рута выращивала овощи с помощью гидропоники. Эли заметил базилик, помидоры, мини-огурцы, перец, листья салата, и это только на первый взгляд.

Ее дом и правда был прекрасным садом.

Эли рассмеялся, подумав о высокой клумбе, которую купил, чтобы выращивать зелень, но так и не нашел время собрать. Она все еще лежала в упаковке в гараже, и Майя даже придумала для нее название: «гребаная штуковина».

Эли хотел восхититься мастерством Руты, но сейчас было неподходящее время. Она опустилась на пол перед диваном и подтянула колени к подбородку: прямо как ее брат ранее в коридоре.

Эли вздохнул и сел рядом, касаясь ее руки.

– Обычно я не плачу, – она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Я так и думал.

– Почему?

– Просто догадка. – Прошлым вечером, найдя показания Флоренс, она не плакала, хотя основания для этого были. – Твой вайб, как бы сказала Майя.

Она улыбнулась, всхлипнув.

– Это потому, что он мой брат. Он моложе, и у меня на подкорке записано, что я должна заботиться о нем.

– Понимаю.

– Он ведет себя как полный придурок. Я веду себя как слабачка. Это может перейти на действительно опасный уровень. Мне нужно найти решение этой проблемы. Просто...

– Поверь, я знаю, – искренне сказал Эли, и Рута наконец-то оторвала взгляд от своих коленок.

– Это смущает, – призналась она.

– Что?

– Майя... великолепна. В первый вечер, когда мы встретились, ты сказал, что раньше вы не ладили, но было очевидно, что ты справился со своими проблемами. Тем временем как я добилась бы судебного запрета для своего брата, если бы не была гребаной слабачкой.

Он кивнул.

– Майя замечательная, и теперь у нас хорошие отношения, которые я бы ни за что не променял. Но, – он сглотнул. – Хочешь историю?

– Зависит от обстоятельств. Она ужасная?

Он тихо рассмеялся.

– Самая ужасная из всех. – Это не было преувеличением.

Она торжественно кивнула.

– Даже не знаю, с чего начать… Это сейчас Майя замечательная, но когда ей было пятнадцать, она порезала шины моей машины, потому что я не пустил ее на ночной показ какого-то дерьмового фильма ужасов в школьный вечер. – Он поморщился при воспоминании. – А когда посадил ее под домашний арест в качестве наказания, она порезала и те, что я купил на замену: совершенно новый комплект.

Рута расширила глаза, и вдруг задала вопрос:

– Кто дал тебе право указывать сестре, что она может делать, а что нет?

– Ты на ее стороне?

– Нет, – она шмыгнула носом. – Может быть.

Он усмехнулся.

– Я получил над ней опеку, когда ей было одиннадцать. Суд дал мне на это право. Буквально.

– А твои родители?

– Они умерли с разницей в год. Мама от острого лейкоза. Отец попал в автомобильную аварию.

– Сколько тебе было лет?

– Двадцать пять.

– И ты был ее единственным оставшимся родственником?

– Есть несколько дядей и троюродных кузенов, но не здесь, в Остине, и она их плохо знала. Я был взрослым, и ее братом. Ни у кого и в мыслях не было сомневаться, что именно я должен заботиться о ней, даже у меня.

– Если бы кто-то попросил меня позаботиться об одиннадцатилетнем ребенке, я бы не знала, с чего начать, – сказала Рута.

– Я тоже. Майя была совсем маленькой, когда я уехал учиться в колледж. Я не ладил со своими родителями, поэтому редко возвращался домой и почти ее не видел.

– Поэтому последнее, что ты сказал своей маме...

– Что она – дерьмовая мать? – Эли вздохнул. – Мой отец был строгим, наказывал даже за то, что ты закатывал глаза, а я был... придурком. Его подход ко мне не сработал. Постоянные ссоры, ультиматумы, угрозы, а я становился все более диким им назло. Все это подростковое дерьмо. Мама всегда и во всем полагалась на отца, так что, – Эли пожал плечами. – Если бы я мог поговорить с ними сейчас, как взрослый с взрослыми, возможно, мы бы все решили. Но я переехал в Миннесоту, чтобы играть в хоккей. Подрабатывал на полставки. Возвращался домой максимум раз в год на пару дней. Потом началась аспирантура, и времени совсем не стало хватать. Мы жили в одном городе, и я мог бы бывать у них чаще, но дом был тем местом, где я был несчастен три четверти своей жизни, и у нас всех было так много багажа. В последний раз я видел маму на свой день рождения. Они пригласили меня на ужин. Разговор перетек в обычные взаимные обвинения. Несколько недель спустя моя мама умерла. – У Эли было десять лет, чтобы разобраться с сожалениями, и они все еще не отпускали. Так будет всегда. И именно поэтому, он терпеть не мог свой день рождения. – Потом погиб мой отец, четырнадцать месяцев спустя. И я стал опекуном своей сестры.