Во всех этих случаях ожидание и тренинг как активная форма ожидания являются нарциссическими практиками par excellence, цель которых — выделить индивидуума из его социального окружения и в то же время придать ему форму, уподобляющую его всем тем, кто ждет и тренируется. Можно сказать, что тренинг — современный вариант самосозерцания. Это единственный вид деятельности, который практикуется вдали от глаз публики. И это, по сути, единственный вид деятельности, который признается нашим обществом как дарующий человеку право быть одиноким — иначе говоря, как единственная социально одобренная форма чистого нарциссизма. Все остальные виды деятельности всё в большей степени приобретают коллаборативный и социализированный характер. Но тренинг не может быть коллаборативным. Даже в общем тренажерном зале человек остается один. Он вступает в коллаборацию только с машинами, помогающими ему в процессе самомашинизации. Он работает над собой — над своим телом, своим умом, своими рефлексами и реакциями, своей мимикой, своим взглядом и т. д. Тренинг позволяет ему расстаться на время с обществом — с обещанием вернуться в него в лучшей, более успешной форме. Но насколько реалистично такое обещание?

Конечно, тренинг не гарантирует успех. Максимально интенсивное самосозерцание и самонаслаждение обеспечиваются как раз периодом тренинга и ожидания признания и успеха — временем, которое резко обрывается, когда тренирующийся возвращается в общество. Ведь предполагается, что в момент возвращения человек ни о чем не думает и ничего не чувствует — он лишь действует в соответствии с пройденным тренингом. Тренинг превращает человека в автомат, лишенный темного внутреннего пространства субъективности. Эстетизация тесно связана с автоматизацией. Какой бы вид тренинга ни практиковал современный Нарцисс, его цель состоит не только в том, чтобы опустошить свой внутренний мир, но и в том, чтобы преодолеть специфичность природного тела. Для мифического Нарцисса также были нерелевантны его ДНК или отпечатки пальцев, по которым можно было бы идентифицировать его как конкретную личность. В своем образе он видел лишь манифестацию универсального идеала красоты. Современного Нарцисса не так интересует красота, но он стремится завоевать признание и восхищение многих — как один из них. Взгляд других здесь также уподобляется Божественному взгляду. Как известно, ангелы выглядят одинаково.

А как насчет современного искусства? Художник также практикует самоэстетизацию, но искусство наших дней не предполагает никакого тренинга. В этом и состоит основное различие между традиционным и современным искусством: традиционное, академическое, искусство требовало тренинга, но несколько волн художественного авангарда XX века сделали это требование устаревшим. Модернистское искусство понималось его представителями как поиск подлинной, естественной, нетренированной и неконвенциональной самости. Модернизм создавался образованными людьми, которые выступали в роли необразованных, то есть не осознающих, чего ждет от них общество. Художники-модернисты занимались разрушением всего конвенционального и традиционного, что есть в произведении искусства и в художнике. Хорошим примером этого процесса разрушения служат рассечение и рекомбинация фрагментов видимого мира в кубизме. Говорят, что мы сталкиваемся здесь с оригинальным, уникальным, «субъективным ви?дением». Но что это значит? Трудно поверить, что кубисты «естественным образом» видели мир таким, каким показывали его в своих картинах. Скорее, их искусство дает понять, что обычный образ видимого мира — человеческий, слишком человеческий: это конвенция, которую легко сломать. Художники-модернисты не видят вещи по-другому — они пользуются свободой по-другому представлять вещи взгляду других. Это касается и так называемых экспрессионистов: тот факт, что Франц Марк изображал лошадей голубыми, вряд ли означает, что он видел их такими; это означает лишь то, что он чувствовал себя вправе порвать с собственным, равно как общим, ви?дением лошадей.

На протяжении долгого времени искусство считалось миметическим — изображением того, что люди видят. Это могло быть экстатическое, религиозное ви?дение рая и ада, но также и мирские, профанные изображения природных пейзажей и конкретных объектов, включая человеческие фигуры. Художники-модернисты начали создавать новые вещи, которые нельзя увидеть до того, как они созданы художником. В этом отношении современное искусство действует аналогично современной технике. Но искусство создает новые вещи, предназначенные не для использования, а лишь для того, чтобы на них смотрели.

Смотреть на что-то всегда означает воспринимать это что-то в определенном контексте — внутри определенной рамки или, если угодно, определенной ауры. Можно даже утверждать, что образ создается именно рамкой. Эта фундаментальная для новейшего искусства интуиция обнаруживается уже в знаменитом Черном квадрате Малевича. Образ в нем редуцирован к предельно универсальной схеме: обрамленному фрагменту плоскости. В этой своей редуцированной и универсальной форме он может быть заимствован и воспроизведен кем угодно и обрамлять что угодно. Можно обрамить бытовой предмет и превратить его в «реди-мейд». Можно обрамить часть пространства и превратить ее в художественную инсталляцию. Можно обрамить часть политического пространства, общественного движения, проекта или дискурса и представить их как произведение искусства. Операция обрамления становится универсальной и анонимной. По своим методам современное искусство столь же унифицировано, как и современный спорт. Но если спорт работает над человеческим телом внутри фиксированной рамки, современное искусство оперирует рамкой, которая оставляет тело без изменений. Стратегическое позиционирование художником своего «природного» тела в публичном пространстве превращает это тело в произведение искусства помимо всякого тренинга.

В наши дни основная задача художника — самопозиционирование. Нарцисс позиционировал себя почти совершенным способом — обрамив отражение своего тела в воде. Современный Нарцисс должен создать такую рамку искусственно, используя для этого элементы реальности, художественной традиции и современной ему техники. Можно реапроприировать собственную эмпирическую идентичность и поместить ее в определенную культурную рамку, а можно и отступить от нее. Можно объединить ее с другими идентичностями и создать смешанные, сложные и подвижные идентичности. Современное художественное производство — это в основе своей производство идентичностей. И несмотря на то что производимые идентичности часто высоко индивидуализированы, метод их производства универсален и неизменен. И это еще один признак принадлежности современного искусства технической эре.

В наше время много говорится о политизации искусства. Это действительно важный момент. Но его важность проистекает из другого феномена — эстетизации политики. Мы живем в обществе почти бесконечного умножения политических идеологий, программ, планов, дискурсов и движений. Все они кажутся привлекательными — и все провозглашают своей наивысшей целью общее благо. Как же предпочесть одну политическую позицию другой, если все они кажутся одинаково убедительными? Единственный способ — переключить внимание с программы на ее автора и протагониста. В этом случае нас снова привлекает и заставляет поддержать того или иного политика эстетизация его или ее тела. Политическое пространство выстраивается теперь вокруг этого тела, становясь рамкой или аурой политика.

Обрамление определенной среды и самопозиционирование внутри ее делает эту среду ауратичной. Когда Вальтер Беньямин говорит об ауре произведения искусства, он имеет в виду как раз оригинальное природное и культурное окружение этого произведения. Но такое окружение может быть не только утрачено, но и заново отстроено. Можно сказать, что озеро и общая природная среда вокруг него обрамляют тело Нарцисса и тем самым выстраивают его ауру. Но можно ли сказать, что фигура Нарцисса была чем-то естественным, обычным — типичным для определенного места и времени? Очевидно, нет. Нарцисс разошелся с обычным образом жизни того времени. Он превратил себя в статую и, следовательно, преобразовал свое окружение в выставочное пространство. Но это означает, что художник, этот современный Нарцисс, также может превратить любую природную или урбанистическую среду в выставочное пространство. Другими словами, художники могут выстраивать ауры для себя и своих произведений. Произведение искусства не выражает какое-либо личное «ви?дение» художника. Оно изначально функционирует как искусственный объект, предназначенный для чужих глаз, — вместе с пространством, в котором этот объект создан или выставлен.