Полицейский богоподобен, но он не Бог. Для него видеть — значит быть видимым. Таково главное условие современного зрительства. Библейский Бог был невидим. Также и Разум: он может видеть, но его взгляд невидим; Разум как таковой не имеет конкретного тела. Однако зрители-люди имеют тела и поэтому доступны взглядам других зрителей — по крайней мере, потенциально. Вот почему полицейским тоже время от времени приходится скрываться. Чтобы стать идеальным, невидимым, богоподобным зрителем, человек должен спрятаться, скрыться, ускользнуть от взглядов других, которые пытаются его визуализировать — обнаружить его тело и тем самым сделать уязвимым.

Конфликты, связанные с публичной видимостью или невидимостью, составляют ключевой сюжет современной поп-культуры, которая делает своим основным содержанием игру в кошки-мышки между сотрудниками полиции и преступниками. В современной массовой культуре — популярных романах, фильмах и телесериалах — преобладают истории, изображающие конфликт между полицией и преступным миром. Роль первой состоит в том, чтобы сделать видимым всё, что стремится оставаться в тени. С помощью надзора и расследований полиция раскрывает личные или корпоративные тайны и придает видимую публичную форму тем, кто в них вовлечен и желал бы сохранить свое инкогнито. Но поскольку полиция работает тайно, она действует как преступная организация и, в свою очередь, становится предметом расследований. Больше не существует невидимого взгляда. Любой взгляд локализуется, обрамляется — и обследуется взглядом другого.

Это присуще всем аспектам повседневной жизни, но особенно заметно в контексте интернета. Когда Нарцисс смотрелся в озеро, он никак на него не воздействовал и его взгляд не оставлял в этом озере никаких следов. Традиционное представление о зрительстве основано на субъект-объектном отношении, базовой характеристикой которого является то, что взгляд субъекта не оставляет следов на объекте. Как раз отсутствие каких бы то ни было материальных следов взгляда указывает на метафизический, спиритуальный, нематериальный, трансцендентный статус субъективности, или Я. Считается, что субъект — не от мира сего, поскольку его взгляд не оставляет в этом мире ни следа; смотреть на объект — не то же самое, что касаться его. Таково принципиальное отличие между ви?дением и осязанием, между субъект-объектным и объект-объектным отношением.

Как известно, Морис Мерло-Понти в работе Видимое и невидимое доказывал, что ви?дение есть разновидность осязания — не потому, что взгляд касается объекта, а потому, что лучи света, отраженного объектом, касаются глаз зрителя [21] . Целью Мерло-Понти было оспорить идеальный, трансцендентный статус субъекта. Если зрение есть модус осязания, то субъект пребывает в мире, а не за его пределами. Собственно, это и происходит в интернете. В нем субъекты не могут занимать внешнюю, трансцендентную позицию, поскольку их взгляды оставляют цифровой след.

С помощью клика субъект вызывает картинку или текст из интернета и выводит на экран своего устройства. Чтобы увидеть изображение, я должен кликнуть на его имя, после чего смогу рассмотреть его детали, сравнить его с другими изображениями и т. д. Все эти операции оставляют следы. Ведь если я рассматриваю изображение в интернете, движение моего взгляда можно отследить. Можно выяснить, как долго я смотрел на картинку, какие детали в ней меня интересовали и т. д. Кроме того, можно установить мой email и выяснить мое физическое местоположение в реальном пространстве. Использование мной интернет-изображений или текстов можно увязать с моими покупками, резервированием билетов и гостиниц и прочими видами моей повседневной жизнедеятельности. Субъект не может занять внешнюю, трансцендентную позицию по отношению к интернету, поскольку видеть его означает кликать, осязать.

Многие жалуются на то, что крупные корпорации и разного рода государственные службы отслеживают наше индивидуальное пользование интернетом для создания образа нашего поведения, вкусов, среды и личной жизни. Интернет часто рассматривается как пространство дематериализации вещей, но в первую очередь он является пространством материализации интернет-пользователя. Каждая визуализация цифрового образа служит одновременно манифестацией собственного образа пользователя — актом самовизуализации. Глядя на цифровой образ, я создаю образ себя самого и предоставляю его невидимому зрителю, скрывающемуся за поверхностью экрана моего персонального компьютера.

Таково принципиальное различие между озером и интернетом. Это различие хорошо иллюстрируется посвященным Нарциссу коротким стихотворением в прозе Оскара Уайльда под названием Ученик.

Уайльд выступает тут как предшественник Мерло-Понти: его озеро видит в глазах зрителя лишь пассивное зеркало для собственного отражения. Но интернет видит зрителей как активных пользователей и создает собственные рамки для их действий. Когда древний грек смотрел на статую Венеры, он знал, что Венера смотрит на него в ответ. Поэтому он был готов преклонить колени перед этой статуей и предложить ей свои дары. То же самое можно сказать о христианской иконе. В новое время образ, причем любой, стал всего лишь вещью, всего лишь объектом. Теперь человек смотрел на изображение, но изображение не смотрело на него в ответ, поскольку стало пониматься как нечто «сугубо материальное». Однако наш актуальный опыт определяется не столько тем, что вещи присутствуют в нашем поле зрения, сколько тем, что мы сами присутствуем в поле зрения невидимых, скрытых зрителей. Мы не знаем, как функционируют алгоритмы, посредством которых осуществляется наблюдение и анализ нашего поведения, но знаем наверняка, что за этими алгоритмами скрываются другие люди, и они смотрят на нас, сами оставаясь невидимыми. Разумеется, мы не знаем также, являются ли эти другие совершеннейшей невидимой полицией или ужаснейшей преступной организацией (или их сочетанием). Мы предполагаем, что существует множество таких невидимых организаций, вовлеченных во взаимную кибервойну — войну идентификации, придания тела душам, скрывающимся за алгоритмами интернета.