В моем возрасте и с моей национальной принадлежностью, пожалуй, я уже должна была иметь минимум двоих детей. Причем, школьного возраста. Выйти замуж, наладить быт, крутиться белкой в колесе. Работать, конечно же. Может, родить третьего. Это ведь стереотипная роль, уготованная мне ещё предками. Циркулирующая по венам в составе ДНК.

Совру, если скажу, что таких вариантов не рассматривала. Я же девочка. Я люблю детей. Я хочу быть любимой.

Но на пути мне не встречались мужчины, с которыми я желала бы воплотить этот замысел. И такое бывает.

Вроде, не уродина. Не совсем глупа, как могло сегодня показаться. Особых вредных привычек — кроме язвительности, которую рождают единицы людей, — не имею. Работаю, совершенствуюсь… Никому не мешаю. Наверное.

Что же я такого сделала в прошлых перерождениях, что в этом своём воплощении, будучи просто девушкой по имени Адамян Сатэ, вынуждена прогибаться под тяжестью дум в первом часу ночи на скамье пустынного двора? Без обуви, с потекшим макияжем. Продрогшая, уставшая, растерзанная?

Пардон, не так. Что же я сделала, чтобы заслужить роковую любовь в лице мужчины, который меня просто хочет. Без всяких ненужных ему последствий.

А, вновь пардон. Хотел. Больше не хочет. Зачем ему такая увесистая ответственность — я со своими моногамными замашками. Вон, сколько полигамных девиц среди него. Современных, без последствий. Красивых, сногсшибательных, легких, без груза богатого внутреннего мира.

Усмехаюсь. Я, правда, когда переезжала, нисколечко не понимала, что Армения тоже продвинута в этом плане. Это я осталась старомодной.

Блокирую все мысли об Адонце, иначе могу разрыдаться вновь, и это добьет меня. Не хочу вспоминать о своем сегодняшнем падении. Могу только надеяться, что об этом никто не узнает. Как ни крути, Торгом порядочный человек.

Я выживу. Как-нибудь соберу себя. Я сильная.

Повторяю эти слова, словно мантру.

Раз за разом.

Визг тормозов рассекает ночную тишину, и я морщусь, неприятно ежась. Вот зачем так водить, а?

Продолжаю раскачиваться, никак не реагируя на громкий хлопок закрываемой двери. Но когда до ушей доносится стук от резких шагов, вскидываю голову.

И тут же вскакиваю, бросаясь прочь. Не соображая, что делаю себе хуже, почти раздирая босые пятки. Добираюсь до детского футбольного поля, огороженного невысокой деревянной стеной. Недолго думая, закидываю ногу, игнорируя треск разрывающейся ткани в районе выреза. Спрыгиваю и бегу дальше.

Я действительно не отдаю себе отчета в том, насколько это глупо выглядит со стороны. Инстинкт самосохранения велит мне держаться подальше от Адонца, следующего за мной.

Я не хочу его видеть! Не хочу!

Падаю ничком на траву, запутавшись в длинном подоле. Издаю нечеловеческий вопль отчаяния, впадая в бешенство от своего везения.

Меня бережно переворачивают, молча осматривая на предмет сохранности всех конечностей.

— Я просто не верю своим глазам! — шипит злобно, прощупывая ноги от щиколотки вверх. — Тебе реально тридцать, а не тринадцать? Ну как можно быть такой дурой! Рассекать босиком землю! Что за детский сад!

Возмущенно подаюсь вперед всем корпусом, скидывая с себя обжигающие руки.

— Объясни мне, ты реально собиралась провести всю ночь во дворе одна?! Еще и с отключенным телефоном? Ты настолько без царя в башке?

— Какого хрена ты меня отчитываешь?! Я тебя звала?! У тебя других дел не было?! Чего притащился в другой конец города? Не надоело строить из себя героя?

Схлестываемся взглядами, испепеляя друг друга. Хорошее освещение позволяет видеть выражение лица человека напротив. И оно мне не нравится. Совсем.

Подбираю колени, собираясь встать. И ловлю его взор на оголенном бедре с прекрасно сохранившейся на месте подвязкой. Чего не скажешь о целостности платья, порванного вплоть до края черного кружевного белья, выглядывающего из-под ткани.

Замираю и сглатываю, когда по-звериному хищно оскалившись, резко выпускает воздух и потрясенно качает головой. Понятия не имею, что творится в его черепной коробке, но расширенные зрачки, вздувшиеся вены и нервная игра ноздрями далеко не к добру.

— Вот так будешь смотреть на тех, кого тр*хал и тр*ахаешь, Адонц. К сожалению, я тоже в списке первых, но это, как мы выяснили сегодня, больше не повторится. Уходи.

— Дура! — взревел он вдруг, сжав кулаки. — Мы с тобой не тр*хлись!

Это заявление отозвалось болезненным сжатием диафрагмы. То есть, он даже это решил вычеркнуть?..

Взбешенно перекатываюсь на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, и бью ладонями по крепкой груди в неконтролируемом порыве отомстить за сказанное.

— О, так тебе память отшибло! Как ты смеешь!

Перехватывает мои запястья и блокирует, лишая возможности шевелиться. Но мне невдомек, я брыкаюсь дикой кошкой.