И раненый офицер с забинтованной рукой, с посеченным бетонной крошкой от близкого разрыва лицом, которого Ольга видела возле рынка в Грозном и который, проходя, остановился возле одной женщины-чеченки с кричащими от горя глазами, с семилетним ребенком-инвалидом на руках, живущей где-то в развалинах, и молча отдал ей весь свой сухпаек и все деньги, которые у него были, тоже эту войну победил. Все, кто мог убить, но не убил, кто мог добить, но вместо этого перебинтовал; кто не прошел мимо, кто недожил, недоел или недоспал ради другого, отзываясь на лучик света, исходящий откуда-то выше небес, — все они были учтены в вечности, хоть на чуть-чуть, но уменьшив исходящий из скалы ручеек слез.

Священник на похоронах произнес: «Вы не могли спасти своего сына, но зато спасли многих других сыновей. И в этом ваше утешение». Но не об утешении она тогда думала. Для каждого из мальчишек, живых и мертвых, она на время становилась их матерью. Настя как-то сказала: «Мама, ты сколько вытерпела… Ты такая сильная…» А она не сильная. Просто любила.