Управились за час и пошли на огород. Картошку возили на большой проржавелой тачке, Андрея к помощи не привлекали, у того и без них обязанностей хватало. Сами нагружали по три мешка и тянули вместе. Колёса проваливались в разрыхлённую картофелекопалкой землю. Через десять ходок они были веселы, через двадцать устали, а впереди маячили еще двенадцать.

Кирилл болтал, рассказывал всякие истории, а сам всё думал про ночные события и про своё ощущение недосказанности. Как он и предполагал, его никто не упрекнул. Рахмановы, включая маму Галю, разговаривали с ним как ни в чём не бывало. Даже когда вставляли стекло, никто не заикнулся о причинах. Что это — доброта, тактичность, слабоумие? Нет, только не последнее. Просто, скорее всего, его в этом доме принимают за своего, а своих не принято корить, макать в лужу носом, выедать мозг. Вот мамаша с папашей ни на минуту не заткнулись бы, напоминая, чьи дружки-дебоширы устроили пиздец, пока у него не сдали бы нервы и не разразился скандал. А Рахмановы… жалели его? Не считали виноватым? Видели, что он раскаивается? Раньше Кирилл обрадовался бы их тактичному молчанию, возгордился бы, что его здесь так любят и уважают, и воспользовался бы ситуацией. Сейчас он чувствовал, что сам должен поднять эту тему и ещё раз извиниться перед всеми, чтобы о нём не думали, как о беспардонном ублюдке. Он должен был облегчить душу и ждал подходящего момента.

Передышка в работе подходила для этого как нельзя лучше. Они сняли перчатки, вытерли пот с лиц и уселись под той же стеной кукурузы, что и вчера. Вёдра там так и стояли в ряд, будто стулья в баре, их никто не убирал — в деревне всё валялось, где попало, без присмотра, да и кому понадобится воровать дырявую утварь?

Смотрели на плывущие облака, пытались расслабиться, отдышаться, справиться с усталостью. Календарное лето подходило к концу, а на деле оно было в самом разгаре, ни мухи, ни жучки не ощущали его окончания, летали, вились, лезли в глаза. Над капустой порхали белые бабочки, муравьи тащили грузы в спрятанный в тени муравейник, а Кирилл собирался с мыслями. Начать было неимоверно трудно. Внутренний голос рекомендовал забить и не париться, разум советовал говорить, как есть, не изображать умника, ведь искренность измеряется не витиеватой философией речей, она идёт от сердца и доступна самым простым словам.

— Егор… — Ну вот, начало положено.

Егор повернул голову. Он был изнурён, щёку пересекали грязные разводы, но всегда готов выслушать, бежать на помощь, утешить. Способность быть опорой жила у него в крови.

— Егор, я хочу ещё раз извиниться за ночное… Прости меня, это я во всём виноват. — Кирилл сказал то, что в течение дня грызло его, и отвернулся. Чувствовал себя таким же ублюдком, как Паша и его компания. Не знал, как эту гниль смыть с себя.

На руку легла шершавая ладонь.

— Не надо. Мы уже говорили об этом. Ты ни при чём.

— Почему — не надо? Надо! Это всё из-за меня! — Кирилл сжал его ладонь и впился взглядом в глаза, которые так любил. — Я обещал не подводить тебя, не доставлять неприятностей, а сам!.. Если бы я поменьше пиздел языком, всё было бы нормально.

— Кир, — успокаивающе улыбнулся Егор, сам сжал обе его ладони, — это всего лишь стекло, ничего страшного не случилось.

— А если б случилось? — Кирилл хотел донести до него, вдолбить, что ситуация была намного серьёзнее, чем они сейчас надеются её изобразить. Но в глазах он видел, что Егору прекрасно это известно, как и то, какими ужасными и непоправимыми могли стать последствия.

— Они ехали нас… избить или… убить. — Кирилл в смятении отвернулся. Не верилось в то, что вслух сказал такую жесть. Драки, ладно, привычные и будничные, но чтобы кто-то реально покушался на их убийство? Зачем? Не детектив же! Однако правда жизни была сурова. Вседозволенность, безнаказанность, отсутствие этических норм у молодёжи вкупе с глухой деревней, в которой тебя хватятся в лучшем случае через неделю. Да, они сделали бы это и превратили в шоу — пускали бы косячок по кругу, а потом отрезали у них уши, пальцы, а трупы сожгли вместе с домом…

— Кир, что с тобой? — Егор потряс его за плечо.

Калякин мотнул головой, стирая из памяти воображаемые кровавые картины, от которых уже несло вонью жареного человеческого мяса.

— Ничего. Задумался просто. Думал, как сделать так, чтобы они не вернулись. В следующий раз они могут проникнуть в дом тихо, не сигнализируя разбитым окном. Теперь надо запирать калитку на засов.

— Они перелезут через забор. Нет, Кир, они не вернутся.

Кирилл внимательно посмотрел на селянина, у него такой убеждённости не было.

— Почему ты так в этом уверен?

— А ты бы повторил попытку?

Вопрос кольнул Кирилла: им Егор ненавязчиво напоминал ему о прошлом, указывал на одинаковость мышления и поведения с нападавшими. Однако он всё же был здравым, и Кирилл задумался на минуту, проводя параллели с событиями давно минувших дней. Убивать он и его компания всерьёз никогда и никого не планировали, но вот подкарауливали и задирали постоянно, иногда били всей толпой. По пьяной лавочке это считалось крутым, а на утро казалось хуетой. До первой рюмки, опять же. Хотя тех, кто давал отпор, повторно не задирали — ссыкотно было лезть, очко играло. На что-то сильно криминальное подписываться — так и вообще. Друг перед другом, конечно, бахвалились, мол, какие мы перцы крутые, круче куриного дерьма, а дальше слов кишка была тонка, и инстинкт самосохранения работал. Вон Егора, более слабого и беззащитного, и то был способен только пугать и мелкие пакости ему устраивать, типа опрокидывания ведра с молоком.

— Нет, не повторил бы, — признавая свою не то трусость, не то благоразумие, резюмировал Калякин.

— Они трусы, — в унисон его мыслям подтвердил Егор, что опять задело Кирилла за живое. — На повторный приезд смелость нужна, тем более на нападение. Не извиняйся, ты не отвечаешь за чужие поступки. Не стоит переживать за то, что удалось предотвратить, важно только то, что уже случилось. Поверь мне.

Кирилл смиренно кивнул. В словах Егора было столько замаскированной печали, столько носимой в душе боли, отголосков несчастий, которые ему довелось постичь и которые ещё довлели над ним, что остальные проблемы мельчали и глохли. Всё познаётся в сравнении и не в деньгах счастье — эти истины Кирилл выучил на его примере и старался помнить, но иногда забывал, выпячивая свой эгоизм. Ему захотелось развеселить любимого, поднять ему настроение.