— А всё же клёво мы их? Ты такой с колом выходишь! Я сначала решил, это бейсбольная бита! Думаю, вот это мой Егорушка-тихоня! Ты был крут. Как Терминатор! Нет, круче!

Кирилл расхохотался и, обхватив лицо Егора ладонями, впился в губы, а потом повалил не успевшего опомниться селянина на землю, накрыл его собой и продолжил целовать. Правда, руки и колени проваливались в почву, острые края сухих глудок царапали, а взметнувшееся облачко пыли оседало на кожу, оставляло земляной привкус на языке.

— Егор, ты правда испугался, что я уйду? Да? Скажи, мне это важно.

Рахманов утвердительно моргнул. Большего от него требовать было бесполезно. Но на сердце Кирилла разлилась благодать. Он погладил разметавшиеся по земле, сильно запылившиеся чёрные космы Егора, которые тот сегодня не упрятал под бандану.

— Дурак, я не брошу тебя никогда. Вот гнать будешь, а я не уйду. Даже под дулом пистолета. — Кирилл рассмеялся. — Ой, нет, там не такой смысл был. Но ты понял. Егор, я вот честно… я честно стараюсь не усложнять тебе жизнь. Помню, что тебе не нужны неожиданности, но…. Чем больше хочу быть хорошим, тем хуже как-то… Хуёвое такое ощущение. Я не специально.

— Кирилл…

Калякин насторожился из-за полной, давно не применяемой формы своего имени. Замер, стоя над Рахмановым на четвереньках.

— Я уже привык жить в режиме неожиданностей, — сказал Егор и прыснул со смеху, оттого что серьёзным тоном перехитрил пугающегося собственной тени горожанина.

— Блять, — выдохнул Кирилл и радостно уточнил: — Привык?

— Ну, — Егор сделал вид, что размышляет, потом прищурил один глаз, — пока неожиданности не такие уж неожиданные. Терпимо.

— Весело со мной, да? — Кирилл тоже прищурился, принимаясь щекотать его за бок. — Я внёс разнообразие в твою скучную жизнь, а? Ты уже хочешь водиться с быдлом?

Егор извивался под ним, не в состоянии увернуться от бегающих по рёбрам пальцев, хохотал и вдруг обнял за шею, притянул к себе.

— Я люблю тебя, — шепнул он, прежде чем поцеловать. Для Кирилла это стали самые драгоценные слова за всю жизнь. Он отдавался поцелую с душой, член напрягся, безумно захотелось предаться сексу прямо сейчас, на прикатанных их тушками грядках. Хотелось заниматься любовью без оглядки, без ограничений.

— Мы вылечим твою маму, Егор. Вот доберусь до компьютера и дам объявление о продаже. А потом… потом я тебя трахну, и ты будешь стонать и кричать от счастья.

Егор ничего не ответил. Обвил его бёдра ногами и качнул тазом, демонстрируя, что не возражает.

— Бесстыдники! — разнеслось над огородом, как только Кирилл собрался воспользоваться моментом и насладиться хотя бы петтингом. Пугаться окрикнувшего не стоило, это был всего лишь издевающийся над ними Андрей. Однако Егор быстро отпихнул Кирилла и вскочил на колени, видок у него был, как у вылезшей из болотной тины кикиморы — футболка на спине пыльная, волосы растрёпанные, в них застряли соринки, листики и комочки земли, на шее багровый засос. Братец глянул на него и свысока подколол:

— Хороший же ты мне пример подаёшь.

— А ты должен разбираться, в чём брать пример, а в чём нет, — парировал Егор, поднялся и протянул руку Кириллу. Калякин встал, стал отряхиваться, но это было всё равно, что вычищать песок посреди пустыни, пыль была повсюду.

Андрей принёс с собой ведро, чтобы собрать падалицу поросятам, ползал под яблонями, выискивал в траве не прелые плоды, а прелые откидывал в кусты. Егор смотрел на него, о чём-то думал, хотя помогать не шёл, к своей работе тоже не спешил возвращаться. Ему бы собственных детишек, мировым бы папкой вышел. Только бывают ли у геев дети? Кирилл этого не знал, своих детей заводить он совершенно не стремился. Не чайлдфри, но типа того.

— Яйца собрал, кур покормил, свежего сена в гнёзда положил, — походя отчитался Андрей, уже отлично орудовавший пальцами сломанной руки. — Поросятам еда варится. Пол подмёл. Макароны приготовил, компот остывает. Можно мне в игру поиграть?

— В какую? — не понял Егор.

— Ну… в новом телефоне игра есть. — Пацан посмотрел очень просительно, прямо умоляюще, только что руки в молитвенном жесте не сложил.

— Только сначала огурцы собери и банки из сарая принеси. И эстрагона с вишнёвыми листьями нарви.

— А укропа?

— Андрей, ты же сам знаешь, что надо, зачем меня спрашиваешь?

— Ладно, ладно, всё сделаю. Только потом поиграю. Полчасика, ладно? А потом мамке «Трое в лодке» дочитаю, там страниц двадцать осталось.

Братья переговаривались в таком же духе, обсуждали планы на завтра и на сегодняшний вечер. Кирилл с ужасом узнал, что всю огромную гору картошки, сложенную сейчас в сарае, надо перебрать: мелкую оставить скотине, из средней набрать на семена, часть крупной отложить на еду, а остальную сдать в райпо или перекупщикам. Ещё в ближайшие дни требовалось перетаскать кучу угля, в которую ночью угодил носом Стриженный, с улицы в другой сарай. В ней было две тонны, и Кирилл узнал, что тонна стоит пять тысяч рублей, не считая доставки аж из соседней области. Уголь назывался «антрацит», и из-за его покупки снова откладывался ремонт велосипеда, который Андрей в конце июня случайно уронил с обрыва на речке, а вместе с тем едва не свернул себе шею. Ещё надо было спилить старую грушу-дикарку, вскорости обещавшую свалиться на сараи со стороны заброшенного соседского дома. У Кирилла от всех этих дополнительных дел закружилась голова и внезапно захотелось в туалет. Он отпросился у Егора и пошёл в сортир. Долго не рассиживался, потому что в жару выгребная яма откровенно воняла, пропитывая запахом экскрементов волосы, кожу и одежду, да и жирные зелёные мухи с микробными лапами норовили приземлиться на лицо или выставленную голую задницу.