Другое, менее поэтичное и избитое, сравнение сейчас не пришло Кириллу на ум. Он смотрел на Егора и ждал его ответа, каких-нибудь объяснений, однако Егор молчал, однообразно нагибаясь за чурбаком, ставя его, размахиваясь, ударяя топором. Оставался безучастным, на лице не отражалось никаких эмоций, кроме естественного напряжения, вызванного тяжёлой работой. Ни неприязни, ни страха, ни разочарованности в собственной жизни.

Кирилл вскочил с мотоцикла: а и вправду, какого хера он увещевает этого придурка? Пидоры не люди, у них всё через жопу. Мочить таких надо, чтобы другим нормальным людям не мешали. Но… Кирилл очень хотел, чтобы долбанный уравновешенный селянин поднял на него свои карие глаза, которые в темноте пасмурного вечера были бездонно-чёрными. Хотел, чтобы его ещё раз затянуло в этот глубокий выразительный омут, падая в который, испытываешь что-то сродни транса, лёгкого наркотического кайфа.

Только блядский Рахманов всё колол и колол. Дрова усыпали двор вокруг него, несколько поленьев отлетели к дощатому забору, к сараям и собачьей конуре, одно ткнулось в спицы переднего колеса «Юпитера». Наступала темнота, а у него оставалось ещё четыре целёхоньких чурбака. Он торопился.

Кирилл вспомнил про Машнова и делянку конопли. Напоследок в отместку Калякину приспичило сказать что-нибудь обидное, унизительное.

— Кстати, Пашка не против, чтобы ты у него отсосал. Что ему передать? Ты согласен? Когда ему прийти? Сегодня ночью сойдёт?

— Так твой друг тоже пидор? — наклоняясь за очередным чурбаком, спросил Рахманов. — Может, и ты?

У Калякина закипела кровь, кулаки сжались. Он шагнул к пидору, чтобы сломать челюсть за такие слова, но не посмел — у того был топор. Поддав ногой ближайшие поленья, Кирилл убрался со двора. Так и не получив желанного взгляда.

Серое без просветов небо опустилось низко, почти задевало старинные телевизионные антенны на длинных металлических шестах. Трава стала влажной. Во многих окнах, в том числе в их доме и у банкирши, горел свет.

Кирилл обернулся на дом Рахманова — там света не было. В первую секунду ему это не показалось странным, ведь пидор работал на улице, а во вторую вдруг вспомнил, что пидор живёт с матерью. Так что же, как младший сын, тоже на курорты уехала или настолько немощная, что не в состоянии зажечь люстру? Да, вроде бы Пашка говорил, что она не ходячая. Вот прямо совсем? Лежит и ссыт под себя? Брр.

Кирилла передёрнуло.

Он тряхнул головой и побежал по каменистой дороге, нормально различимой в сумерках благодаря светлому цвету известняка. Лаяла чья-то собака, носились ласточки. Кирилл каждый раз пригибал голову, боясь, что это летучие мыши. Деревня выглядела иллюстрацией к гоголевским кошмарикам.

Сколько прошло времени, Кирилл не знал, но предполагал, что Пашка его кокнет за долгую отлучку. Прошмыгнув мимо «Тойоты», он вломился в калитку, слишком неаккуратно громыхнув щеколдой. Заметил, как отодвинулась штора, и друг выглянул в окно.

— Я уже здесь, — заявил Кирилл, вбежав в дом и чуть не стукнувшись макушкой о низкую верхнюю планку дверного косяка.

— Где тебя носит? — Пашка был недоволен. На полу прихожей валялись свернутые пакеты под коноплю.

— Развлекался, — Калякин прошёл сразу к холодильнику, вынул оттуда открытую банку сардин, повернулся к столу и стал искать чистую вилку.

— С Егоркой что ли? — в интонациях стоявшего позади Пашки появился интерес. — И как? Понравилось? Ты теперь тоже пидорас?

Он хихикнул.

— Иди в сраку, — запихивая консервы в рот, посоветовал Калякин. — Он, кстати, обещал тебе с заглотом сделать, если ты к нему сегодня ночью придёшь.

— Иди-ка ты тоже в то самое место, — Пашка нихрена не поверил, наклонился подобрать пакеты. — Давай, кончай жрать, потопали.

Консервы с голодухи были вкусными. От прогулки по свежему воздуху нагулялся не только аппетит — сон тоже. Идти за тридевять земель было впадлу.

— Там дождь собирается. Может, до завтра?

— Не будет там дождя: ласточки высоко летают. Когда ласточки высоко летают, дождя никогда не бывает.

Знаток херов. Кирилл выскреб банку, дожевал, раздумывая, а не послать ли его далеко и без хлеба, но вместо этого кинул банку на стол, языком почистил между зубами и, наконец, кивнул.

— Пойдём.

Стимулом были деньги от продажи травки.

13

Дождь не пошёл и на следующее утро, хотя погода определённо испортилась. Тяжёлые серо-синие облака заполонили всё небо, и лишь когда в редкие прорехи проглядывало солнце, тело переставало дрожать.

— Лето, блин! — Пашка, то и дело поглядывая на тучи, раскладывал на крыше сарая принесённые вчера и сегодня стебли конопли. Места уже не хватало, и он укладывал их плотно, расправлял каждый листочек. Кирилл подавал ему снизу, терпеливо ждал и выслушивал Пашкино бухтенье и, чтобы отвлечься от холода и усталости, следил взглядом за покачивающейся ниткой паутины, свисающей с листа ржавого железа. Нитка была старой и толстой, с налипшими почерневшими чешуйками берёзовых серёжек и ещё каким-то сором. Она вызывала брезгливое омерзение. Здесь в деревне, в бабкином доме почти всё вызывало брезгливое омерзение, всё было пропитано запахами гниения и разложения, умирания.