– Я обращался с вами исключительно фамильярно.

– Фамильярность – не непристойность.

– А вы нарочно притворяетесь, будто не понимаете, что я имею в виду.

Так и было, и я замолчала. В комнате воцарилась тишина. Я сбрила щетину с одной его щеки, потом с другой. Генерал сидел с закрытыми глазами, и я снова заговорила, когда заканчивала его брить.

– Разве вы не можете… просто не думать об этом? – спросила я. – Я не жду особого обращения. И никогда не ждала.

– Но вы его заслуживаете, – устало отвечал он. – Это ваше право.

– Мое право? – презрительно бросила я, и он утомленно открыл глаза. – У меня слишком мало прав, сэр, но в сложившихся обстоятельствах я вовсе не хочу, чтобы со мной обращались как с женщиной. И потому, если таково мое право, я отказываюсь от него и прошу, позвольте мне выполнять работу, на которую меня выбрали.

– Вы отказываетесь от этого права? – Его губы резко дернулись.

– Отказываюсь.

Я закончила с бритьем, промокнула ему щеки и сняла накидку. Когда попыталась собрать его волосы, он отмахнулся и сам стянул их в хвост. Я налила ему кофе, а он разделил ужин пополам и придвинул мне поднос.

– Ешьте, Самсон, – тихо сказал он.

Я опустилась на стул по другую сторону от письменного стола.

– Вы пошли в армию, чтобы найти меня? – спросил он.

– Нет. В последнем письме, когда вы сообщили, что Элизабет больше нет, то написали, что вернулись домой. Я не ожидала встретить вас здесь. И была потрясена. Но вы никогда не видели меня, а я вас. В моей внешности нет ничего, что позволило бы вам меня узнать.

– Я могу понять, почему вы назвались Робертом, но отчего взяли другую фамилию?

– Мне не хотелось, чтобы кто-то, услышав мое имя, вспоминал о Деборе Самсон.

Он медленно кивнул, задумавшись.

– Мы больше не будем об этом говорить, – сказал он.

– Очень хорошо, сэр.

– Если все вскроется, я стану отрицать, что знал что-то. Вы сами будете улаживать последствия…

– Конечно. Как и делала всю жизнь, – перебила я.

– Я не смогу вас защитить. Вы должны это понять.

– Меня никто никогда не защищал, генерал. Я всегда могла рассчитывать только на себя.

Он вздрогнул, словно от боли, и чуть ссутулился.

– Это трагедия, мисс Самсон.

– Прошу, называйте меня Робом. Так меня звали братья. И нет, не трагедия. Это победа. Которой я горжусь.

Он ничего не ответил, и мы принялись за еду в тишине.

– Что стало с Моррисом? – осторожно спросила я.

– Он здесь.

Мое сердце подпрыгнуло.

– А Мэгги и Амос?

– Вы знаете, как их зовут?

– Да, сэр. Мэгги приготовила мазь, которая вылечила вашу рану и не дала моей ноге воспалиться.

– Хм-м. Значит, все к лучшему. Она останется при госпитале, в доме Робинсона. Вместе с мальчиком. У Морриса есть опыт в кузнечном деле, так что он будет работать здесь. Их не разделят. Я сказал ему, что нам нужны хорошие люди. Любые. И мужчины… и женщины.

Я чуть не расплакалась, потрясенная добротой генерала и милосердием Господа, но вместо того, чтобы сдаться слезам, еще ниже опустила голову, глотая свои чувства вместе с кусками картошки и ветчины, запивая признательность кофе, вкуса которого не ощущала.

– Как вы сказали? «Мы сражаемся не за того, у кого есть все и кто жаждет большего», – начал Патерсон.

– «Но за того, у кого ничего нет», – закончила я, удерживая новый приступ рыданий. – И это заявили вы. А я лишь напомнила вам эти слова.

Он тяжело вздохнул, но больше ничего не сказал до конца ужина.

– Я останусь вашим адъютантом и все будет по-прежнему? – уточнила я, очистив тарелку и усмирив наконец непокорные чувства.

Мне показалось, что он о чем-то договаривается с собой. А потом он кивнул, всего раз, и спокойно посмотрел на меня:

– Все будет по-прежнему.

Он сказал, что все будет по-прежнему, но все изменилось. Легкость и непосредственность, которые прежде сопутствовали нам в повседневных делах, ушли. Наши разговоры звучали натянуто. Генерал явно не знал, как ко мне обращаться. Чаще всего он называл меня рядовым, а если выйти из положения не удавалось, то Шертлиффом, вообще же старался как можно меньше со мной заговаривать и почти не смотрел в мою сторону. И все же однажды, забывшись, он назвал меня Самсоном. Не Деборой, к счастью, но все же. Агриппа, услышав это, насторожился.