– Самсон? Что за новости? – оживился он. – Я должен услышать эту историю.

Генерал напряженно замер, я похолодела.

– Шертлифф удерживал меня в седле целых шесть часов. – Патерсон пожал плечами. – Он сильнее, чем кажется. Настоящий Самсон, хоть и ловко замаскированный. Это лишь прозвище.

Я согнула руки в локтях, подобно борцам, которые дрались в бараках за деньги, ради увеселения солдат, и Гриппи расхохотался, но генерал отпустил нас без тени улыбки.

Теперь он крайне неохотно давал мне поручения, которые я выполняла прежде. В первые месяцы адъютантства я часто ездила верхом, отвозя письма в Ньюбург и Стони-Пойнт. Я в одиночку переправлялась через реку в Кингсбридже и доставляла сообщения офицерам, стоявшим вдоль нагорья, но, узнав, кто я на самом деле, генерал положил этому конец.

– Это небезопасно, – коротко ответил он, когда я спросила об этом.

– Но… сэр, другие адъютанты начали замечать. И роптать. Вы трижды отправляли Гриппи с корреспонденцией в Кингс-Ферри. Вместо меня.

– Вы еще выздоравливаете. Вы по-прежнему хромаете. Кто ропщет? Вы дадите фору любому адъютанту. Только сегодня утром вы побрили всех мужчин в доме, начистили сапоги и выстирали белье всем офицерам и адъютантам. Кто же ропщет? – гневно повторил он.

Я прикусила губу, сдерживая стоявшие в глазах слезы. Я была безутешна. У меня опять начались месячные. С тех пор как я поступила в армию, кровотечение было едва заметным, и мне мало что приходилось делать, чтобы с ним справиться. Я считала это милостью благоволившего ко мне Господа, понимая, что в действительности причина – в физическом изнурении из-за солдатской жизни. Но теперь, когда я несколько месяцев прожила в Красном доме, где спала в теплой постели и хотя бы раз в день ела досыта, месячные приходили регулярно, будто ставя меня на место.

– Когда в последний раз Агриппу отправили с поручениями вместо вас, вы нарубили столько дров, что хватило на все печи и камины в доме, и при этом без чьей-либо помощи прислуживали мне, трем высокопоставленным офицерам и приехавшему с визитом генералу за торжественным ужином, – прибавил генерал.

– Мне требовалось лишь прилично выглядеть, ставить на стол блюда и находиться рядом, сэр. Аллены взяли на себя готовку и уборку.

– Я говорю это к тому, Самсон, что вы делаете куда больше, чем сами замечаете. Не думаю, что Агриппа или полковник Костюшко имеют что-либо против.

– Но я против, генерал.

Он резко вскинул голову и прищурился.

– Вы против? – с раздражением переспросил он.

– Да, сэр. – Сердце у меня в груди бешено колотилось. Мне не хотелось спорить с Патерсоном, но еще меньше – сохранять ту стену, которую он воздвиг между нами.

– Закройте дверь, Самсон, – приказал он.

Я развернулась на каблуках, закрыла дверь и вернулась обратно к письменному столу. Генерал хмуро смотрел на меня.

– Сядьте.

Я опустилась на стул напротив стола, держа спину очень прямо, сложив на коленях руки.

– Я сказал, что мы больше не будем об этом говорить, – начал он.

Но я прервала его:

– Еще вы заявили, что все будет по-прежнему.

– Что ж, простите, мадам, если я стараюсь сохранить вашу тайну. Простите, что из кожи вон лезу, пытаясь смириться с немыслимым положением.

– Вы на меня даже не смотрите. Вы едва говорите со мной. И положение вовсе не немыслимое!

– Я не говорю с вами или о вас, потому что боюсь забыться и назвать вас по имени. И никак не могу называть вас Робертом, Робби, Шертлиффом или чертовым… Милашкой, – он будто выплюнул последнее слово, – как все вокруг. Не понимаю, как можно было не заметить. Вы выше большинства женщин. Вы высокая и худая, на вас военная форма. Но и все. Вы не похожи на мужчину. Не для меня. Больше нет.

– Вы не можете называть меня Самсоном.

– Гриппи было достаточно моего объяснения, – отрезал он.

– Всякий, кто это услышит, решит, что вы надо мной смеетесь. Это все равно что звать толстяка Худышкой, а великана – Малышом.

Он помотал головой:

– Все не так. Это прозвище более чем уместно. Вы поразительно сильны.

Похвала оглушила меня, и какое-то время я просто смотрела на него, не говоря ни слова. Он тоже не отводил глаз.

– Вы злы… и холодны, – тихо сказала я. – Я скучаю по вам.

Он шумно выдохнул:

– Я скучаю по парню, которым, как считал, вы были, и не представляю, что делать с женщиной, которой вы оказались.

– Я все тот же Шертлифф.

– Нет, вы Дебора Самсон, и мне следует быть с ней очень осторожным.

– С ней? – ахнула я. – Вы говорите обо мне, генерал. Вам нужно быть осторожным со мной? Вы мне не доверяете?

– Дело не в доверии. – Теперь он говорил очень тихо. Его голос рокотал, будто отзвук далеких выстрелов и приближающейся беды. – У меня словно шоры упали с глаз. Я больше не вижу юношу-солдата. Я вижу лишь вас, – бросил он, воздевая руки к потолку.

Я глядела на него, но ответить ничего не могла. Я действительно была женщиной.

Он покачал головой:

– За исключением случаев, когда вы вот так на меня смотрите. Тогда я вспоминаю Шертлиффа и его устрашающий взгляд.

– Этот взгляд никогда не был его взглядом. Он был моим.

– Теперь и вы делаете то же самое. Отделяете женщину от юноши. Их сложно различить.

– Я отдавалась службе всем сердцем. И продолжу, если вы позволите.

– Я уверен, что так и было. – Его тон вновь переменился. От взрывов гнева – к рокоту, от рокота – к капитуляции с ее белым флагом.