Вопреки неповоротливости и внешности, говорившей о его простоте, Генри Нокс обладал живым умом и непоколебимым духом, а в первые дни войны сумел перевезти на санях из форта Тикондерога в Бостон пятьдесят пушек и успел как раз к сражению на Дорчестерских высотах, положившему конец осаде города и переломившему ход войны.

Его жена Люси обладала таким же характером, как и он. Наследница богатых лоялистов, она лишилась всего, когда вышла замуж за Генри, – они познакомились в его книжной лавке, – и на протяжении всей войны сопровождала его из лагеря в лагерь, оставаясь рядом с ним. Пожалуй, я восхищалась ею еще больше, чем генералом.

Люси Нокс, одетая в бирюзовое платье, с туго завитыми густыми волосами, обрамлявшими пухлое ангельское личико, была более опасна, чем казалось на первый взгляд. Едва она взглянула на меня, как я решила, что обречена.

– Как вас зовут, юноша? – осведомилась она, не сводя с меня пристального взгляда.

– Роберт Шертлифф, мадам. – Я вежливо поклонилась. – Адъютант генерала Патерсона.

– Я слышала, что где-то здесь, на выставке, есть портрет моего мужа. Мне бы хотелось его увидеть. Вы меня проводите?

Генерал поймал мой перепуганный взгляд и вскинул бровь. Я предложила даме руку, а Генри и генерал Патерсон, следовавшие за нами, погрузились в обсуждение артиллерийских орудий, выставленных на равнине.

– Расскажите о себе, мистер Шертлифф, – настойчиво попросила Люси.

Это была вовсе не случайная просьба, не пустое проявление вежливости. Я решила, что буду говорить только правду:

– Я служил в легкой пехоте, под началом полковника Джексона, и занял должность адъютанта при генерале Патерсоне, когда лейтенант Коул заболел.

– Вы не офицер?

– Нет, мадам.

– Самсон – лучший из моих адъютантов. Умный, на редкость умелый и во многом недооцененный, – пришел мне на помощь генерал Патерсон.

– Самсон? – переспросил Генри Нокс, и я с трудом поборола желание ослабить шейный платок.

– Я думала, ваша фамилия Шертлифф, – проговорила миссис Нокс и с недоуменным видом склонила голову набок.

– Это прозвище, мадам. Генерал говорит, что я… сильнее, чем кажется.

– Ах вот что. Мне это нравится. – И она улыбнулась. – Меня тоже часто недооценивают.

– А вот и он, – пророкотал Генри Нокс, останавливаясь перед портретом с его тучным подобием. Он повернул голову в одну сторону, потом в другую и даже оглядел свой обтянутый жилетом живот.

Лишь после этого они с генералом Патерсоном проследовали к другим картинам. Они похвалили несколько полотен, комментируя каждое согласно тому, что знали об изображенном человеке. Солдат, получивший распределение прислуживать на приеме, обходил гостей с подносом, на котором стояли бокалы с вином. Генри Нокс взял бокал для себя и еще один для жены. Она приняла его, по-прежнему крепко держа меня за руку. Я начала потеть от растущего желания высвободиться и убежать.

– Вам нравятся эти портреты, Шертлифф? – добродушно осведомился Генри Нокс.

Я не понимала, отчего ему захотелось узнать мое мнение, но и он, и генерал Патерсон, и миссис Нокс смотрели на меня, ожидая ответа.

– Нет, сэр.

Мой ответ не был вежливым, но я меньше чувствовала себя мошенницей, когда говорила правду.

Судя по всему, генерал Нокс не ожидал подобной честности: он поперхнулся вином и поставил бокал на поднос, который проносили мимо.

– Но почему? – ахнул он.

– Я не понимаю, отчего художнику вздумалось добавить мягкости там, где ее и в помине нет, – пояснила я.

Генерал Патерсон слушал с выражением, которое я не могла разгадать.

– Прошу, продолжайте, – сказала миссис Нокс.

– До войны в городок, где я жил, пришел бродячий художник. Он расставил на траве картины, чтобы жители могли на них поглядеть. Его портреты мне тоже не понравились. Не потому, что он не был искусным портретистом. Он знал свое дело. – Я помолчала, чувствуя, как меня увлекает этот рассказ. – Его портреты были выполнены в одном стиле, и люди на них выглядели одинаково: большие выразительные глаза, бледная кожа, маленький рот, круглые щеки, небольшой подбородок. Быть может, тогдашняя мода требовала изображать мужчин и женщин похожими на херувимов, но я бы предпочел, чтобы людей запечатлевали такими, какие они есть, а не такими, какими их видит мода. Лица, которые были мне знакомы и которые я знаю теперь, худые и угловатые, с неидеальными чертами, с обветренной кожей. Такие лица мне нравятся много больше.

– Но ведь это выглядит неприятно, – проговорила миссис Нокс, хотя глаза у нее радостно блестели.

– Разве? – переспросила я.

– Конечно. А пухлое лицо – свидетельство богатства и положения в обществе.

– Я знаю. Но мы американцы. Мне бы хотелось, чтобы художник подчеркнул нашу силу и характер.

Она улыбнулась, а генерал Нокс кивнул:

– Хорошо сказано, юноша.

Генерал Патерсон лишь осушил свой бокал.

Я коротко поклонилась, желая уйти теперь, когда обо мне составилось хорошее впечатление.