— Так ты все знаешь?

Он вздохнул чуть ли не с облегчением.

Как он смеет вздыхать с облегчением?

Во мне что-то оборвалось.

— Как ты мог! После Анны, после всех твоих обещаний в долине Энгадин — как ты мог снова изменить мне! Да еще с собственной кузиной!

— Ты сама меня до этого довела, Милева. Своим вечно недовольным видом и мрачным настроением. Когда я был в Берлине на пасхальных каникулах в прошлом году, мог ли я не увлечься беззаботностью Эльзы?

Берлин. Пасха. Эльза. Его поведение, еще более бессердечное, чем всегда. Все стало ясно.

Я стала кричать и вырываться. Придвинувшись ближе, он обхватил меня за плечи и пробормотал:

— Не устраивай сцен перед мальчиками.

Я пыталась вырваться из его рук и броситься к двери, но он держал меня крепко. Я все же вывернулась и оттолкнула его. Он снова схватил меня, и я отбросила его руки.

Наши руки так и мелькали в воздухе, пока я не почувствовала, как его ладонь с силой отпечаталась на моем лице. Пощечина. Случайная или намеренная, я не знала. Я не могла думать ни о чем, кроме боли.

Я опустилась на колени, закрыв лицо руками. Боль была почти такой же сильной, как при родах, разрывавших мое тело. Жгло так, что я едва могла дышать, не говоря уже о том, чтобы всхлипнуть. По щекам потекли теплые струйки. Я посмотрела на свои ладони. Они были темно-красными от моей крови.

По коридору прошлепали две пары маленьких ножек.

— Что случилось, мама? — закричал Ханс Альберт. В его голосе звучали страх и тревога.

— Все в порядке, мальчики. С мамой все будет хорошо, — ответила я, поспешно закрыв лицо руками. Мальчики наверняка впали бы в истерику, если бы увидели, что у меня все лицо в крови.

Тет хныкнул:

— Маме больно, — и заковылял ко мне.

Мне не хотелось, чтобы мальчики видели, что сделал Альберт, поэтому я встала и сказала:

— Нет-нет. С мамой все хорошо, просто… просто… зуб сильно разболелся. Я прилягу у себя в спальне, пока он не пройдет, хорошо?

Уже из коридора я услышала, как Альберт говорит мальчикам:

— Давайте-ка напишем записочку Гурвицам — объясним, что не можем прийти сегодня на концерт, потому что у мамы болит зуб. А потом мы съедим еще немного торта, ладно?

Когда я скрылась в своей комнате, в голову сам собой пришел один из основных законов движения Ньютона. Этот закон гласил, что объект будет двигаться по определенной траектории до тех пор, пока на него не подействует какая-нибудь сила. Много лет я двигалась по одному и тому же неизменному пути — жены Альберта, но теперь на меня действовали три силы, которые я не могла игнорировать: Марсель, Эльза и рука Альберта, отпечатавшаяся на моем лице.

Теперь мой путь должен измениться.

Izgoobio sam sye. Я потеряла себя. Но дальше так продолжаться не может.

Стук в дверь эхом разнесся по квартире. Моя рука замерла в воздухе, и я оторвалась от мытья кастрюль. В животе у меня екнуло. Кто бы это мог быть? Я никого не ждала. Может, не отвечать? Но мальчики играли шумно, и тот, кто стоял за дверью, наверняка их слышал.

Приоткрыв дверь, я выглянула в щелку. Это были фрау Гурвиц и ее дочь Лизбет — мои самые близкие друзья в Цюрихе. Боже мой, что же делать?

— Здравствуйте, фрау Эйнштейн. Нам очень не хватало вас вчера, вот мы и захотели узнать, как вы себя чувствуете. У вас ведь зуб болел? — проговорила сквозь щель фрау Гурвиц.

— Большое вам спасибо, что зашли, — ответила я, не открывая дверь шире. — Зуб все еще болит, но с детьми я управлюсь.

— Нельзя ли зайти помочь?

— Нет, у нас все в порядке, но большое спасибо.

— Прошу вас, фрау Эйнштейн.

Как тут было отказать? Что будет выглядеть хуже для цюрихских академических кругов: подозрительная история о том, как Милева Эйнштейн (которую и без того считают своенравной и нелюдимой) не впустила в дом гостей, или слухи о моем разбитом, опухшем лице? Вина за первое ляжет на меня, за второе — на Альберта.

Я выбрала Альберта.

— Конечно, простите, пожалуйста, мою невежливость, — сказала я, отпирая дверь и распахивая ее перед Гурвицами. — Я не ждала гостей, поэтому все еще в халате. Приношу свои извинения.