— Мы не виделись много лет, но я каждый день разговариваю с тобой. Все время веду с тобой мысленные беседы.

Элен засмеялась и стала похожа на прежнюю студентку.

— Я тоже, Мица.

Альберт снова прервал нас:

— Дамы, нам правда нужно идти. Нас ждет Восемьдесят пятый конгресс по естественным наукам, и до моей лекции осталось меньше часа.

Мы вышли с вокзала, где Элен встречала нас, и сели в кабриолет. За разговорами о ее девочках и о моих мальчиках, с постоянными комментариями Альберта об интеллектуальных способностях и музыкальных талантах сыновей, время пролетело незаметно. Не успела я опомниться, как мы уже сидели на своих местах в ожидании лекции Альберта.

Элен обвела взглядом заполненную до отказа аудиторию, и глаза у нее округлились. Она до сих пор и не подозревала, что Альберт такая знаменитость. О его растущей славе она узнавала главным образом из моих писем. Я оглядела зал в поисках знакомых лиц, но не увидела никого из профессоров Цюриха, Праги или Берна, с которыми успела познакомиться за эти годы. Только безымянное колышущееся море солидных усов и бород.

Женщин, кроме нас, ни одной.

— И это все из-за Альберта? — спросила Элен.

— Да, — ответила я, силясь улыбнуться. — Он теперь настоящая звезда.

Едва Альберт поднялся на сцену, как зал разразился бурными аплодисментами. Он просиял от такого восторга публики, глаза у него заблестели, на губах появилась широкая улыбка, в свете софитов стали видны седые пряди в его буйной темной шевелюре. Это был новый образ, который он начинал культивировать: эксцентричный, немного озорной, каким он был в студенческие годы. Сразу уловив такое его преображение, Элен сжала мою руку.

Мы с ней могли говорить без слов. Даже через столько лет.

Альберт откашлялся и громко обратился к своим поклонникам:

— Приветствую вас, уважаемые коллеги. Я благодарен вам за приглашение выступить на Восемьдесят пятом конгрессе по естественным наукам. Как вы и просили, сегодняшняя лекция будет посвящена моей новой теории тяготения, развивающей мою специальную теорию относительности, изложенную в 1905 году.

— Та самая твоя работа? — прошептала Элен.

Я кивнула.

Она взглянула на меня с горечью. Единственный человек в мире, кроме Альберта, знавший все об авторстве работ 1905 года, — в том числе и то, что это была дань памяти Лизерль, — она понимала, каким ударом было для меня, когда мое имя вычеркнули из этого проекта. От ее сочувствия глаза у меня начали наполняться слезами.

Сострадание было для меня непривычно в эти дни. Я уперлась взглядом в потолок: не хотелось, чтобы кто-то видел мои слезы.

Альберт начал рассказывать о той работе, которую они с Марселем успели завершить. Он писал на доске уравнения и сравнивал разработку своей теории тяготения с историей открытия электромагнетизма. Когда он стал рассказывать о двух изученных им теориях относительности, а затем излагать свою, в зале поднялся ропот. Альберт предложил задавать вопросы, бесчисленные руки взметнулись вверх, как волна, и профессор Густав Ми из Грайфсвальда поднялся, не дожидаясь, когда к нему обратятся. С очевидным раздражением профессор заявил, что теория Альберта расходится с принципом эквивалентности. Это было серьезное замечание.

Когда время для вопросов вышло и Альберт сошел со сцены, его обступили ученые. Одни спешили задать мудреные вопросы, понятные лишь посвященным, другие просили оставить автограф на его книгах и статьях. Когда толпа поредела, он подошел к нам.

— Что вы скажете, Элен? — спросил он. Невероятно — после всех этих льстивых восторгов ему хотелось еще. От кого угодно, только не от меня.

— Великолепно, Альберт.

Элен стала рассказывать о том, как много людей было в зале, и об их благоговейном восхищении. Это было именно то, что хотел услышать Альберт. Что же еще она могла сказать? Я знала, что Элен не разбирается ни в математике, ни в физике: она ведь училась на историческом факультете.

Идя по длинным проходам к выходу из зала и потом, уже на тротуаре, Элен с Альбертом продолжали говорить без умолку. Я слышала, как она спросила о Берлине, и он стал восторженно излагать историю нашего переезда.

Я, по требованию Альберта, держалась в нескольких шагах позади. Когда коллеги останавливали Альберта с вопросами или комментариями по поводу его лекции, они всякий раз обращались к Элен «фрау Эйнштейн», сколько она их ни поправляла. Меня — темную тень, падающую от яркого света Альберта, — они совершенно не замечали.

Наконец Альберт остановился где-то на углу, увлекшись спором с неугомонным профессором Ми, и мы с Элен ушли. Альберту все равно нужно было идти на новые встречи. Заметив на углу соседней улицы уютное кафе, мы заказали кофе и два куска торта «Линцер» — знаменитого в городе десерта.

Откусив кусочек торта с дурманящим вкусом корицы, миндаля и малины, Элен откинулась на спинку стула и вздохнула.

— Как давно я не пробовала такой роскоши.

— Ты пережила столько лишений, Элен.