Тут, в затишье, дым поднялся кверху, и тотчас Костька пропал с моих глаз.

— Мишк, ты где? — испуганно донеслось из белого облака.

Оказывается, и Костя меня тоже не видел. Надо было торопиться, чтобы такой прекрасный дым не пропадал зря. Я поскорее ответил Косте, что нахожусь тут, и вышел из-за будки. За мной следом, так же, как и я, держа перед собой дымящуюся в проволочной перевязке «колбасу», вышел и Костя.

Отворачивая лица, как делают, когда носят поспевшие самовары, мы пробежали вперёд по ветру шагов двадцать и бросили наши снаряды на булыжник. Тотчас ветер подхватил дым, и он пополз в сторону Куроедовых. Ничего не подозревающие картофельные братцы и их дружок, находящиеся сейчас от нас шагах в тридцати — сорока, продолжали заниматься своим делом.

Но вот дым… Густой, белый, только что за будкой радовавший нас, он вдруг сейчас, под ветром, низко пополз по земле, словно кто-то невидимый тянул, разворачивал белые полотенца… Да и разворачивал ненадолго полотенца эти таяли, исчезали в воздухе, даже не достигнув цели.

— Вперёд! — скомандовал Константин и от досады закусил губу. От волнения он уже стал косить.

Мы перенесли наши «колбасы» вперёд, но ничего не добились: дым, прижимаемый ветром, не вставал стеной, облаком, в котором безбоязненно могли бы действовать двое храбрецов, а по-прежнему полз, разматывался, расстилался по булыжнику.

Было одно только новое: дым дополз до братьев-разбойников, и они обернулись в нашу сторону. На дым они не обратили внимания, так как на площади после базарных дней часто сжигали мусор. Но, узнав нас, грабители хитро подмигнули на наш уведённый ими змей, а Гришка, самый картофельный из братьев и самый нахальный, выкрикнул:

— Не плачьте, орлы! Всё равно не отдадим!

От такой обиды глаза у Кости так перекосились, что ни один из них не смотрел на Гришку, хотя он, конечно, и направлял на него бешеный взгляд.

— А мы и не плачем! — грубо, стараясь быть спокойно-ехидным, проворчал Костя и стал ещё сильнее, ещё расторопнее шуровать палкой горящие листья и бумагу. Я делал то же самое со своей «колбасой».

Дым всё так же не хотел подняться, не хотел скрыть наш замысел. Но бойкая и сосредоточенная наша работа привлекла ребят — может, игра какая! Первым подошёл черноглазый, худой, с болтающимися, как плети, руками Афонька Дедюлин.

— Это что за штука, ребята? — спросил он, становясь в сторону от дыма.

Константин, не отвечая, ещё более темнея, продолжал шуровать топливо, — пожалуй, уже бессмысленно шуровать… Подошёл сам Гришка. По дороге он подобрал обломок палки.

— Сами делали? — спросил он, присаживаясь около Костиной связки и палкой подталкивая, взбивая огонь.

Не было уже смысла продолжать: наш дым превратился в какую-то игру. Держа нитку от змея (нашего змея!), подошли и двое других братьев.

— Чего это? — спросили они.

— У кого скорее выгорит! — бойко ответил Гришка.

Он так понял эту «игру». И в самом деле: поскольку Костя лучше меня поддерживал огонь, его «колбаса» почти вся прогорела, и оставшаяся проволока, которой она была обкручена, напоминала остов сгоревшего дирижабля — снимки подобных катастроф мы не раз видели в журналах. Костьке бы, по условию игры, радоваться, но он не поддержал игру, возникшую в воображении Гришки. Он не стал дожидаться конца дыма.

— Пошли! — зло буркнул он мне, от волнения смотря мимо, и дёрнул свой остов.

— Подожди! Не прогорел… — Гришка палкой пытался попридержать остов.

Но Константин потянул сильнее, и он, дымя, пополз за ним… Костя чуть не плакал. Я шёл следом. И не то ветер послабел, не то я его загораживал, но только дым от моей связки вдруг стал подниматься облаком, стал щипать глаза. «Пораньше бы, дурак, — подумал я, — и не нам щипать, а им».

«Опытный», не чуя нашей позорной неудачи, вилял в небе хвостом. Будь у капитана Стаканчика (если, конечно, он там) подзорная труба, он бы видел нас. Змей сейчас далеко от нас, но его нитка, начало нитки — только пробежать несколько шагов… Но нас было двое, а злодеев четверо…

Костя вдруг остановился, бросил свой распроклятый дым и подбежал к ним.

— Отдай, мой! — жалко скривив лицо, жалобно выкрикнул он. — Гришка, отдай!..

Гришка был заводилой, поэтому Костька — к нему. Но и Вань-петь оказались разбойниками не хуже: они скорчили такие нахальные рожи, так быстро и ловко показали восемь шишей — по два на каждой руке (Ванька, чтобы освободить руки для такого случая, схватил нитку от нашего змея зубами), что Гришке незачем было отвечать нам. Он только презрительно повёл плечом и повторил своё дурацкое: