Шрифт:
Уличный воздух ещё никогда не казался Ясе столь свежим. Этот вдруг бормочет, что они могли бы дружить. Будто дружба – приз за второе место, грамота умнички в утешение. Рукава натянула до середины ладони, пальцы смотрятся как бахрома. Заглядывает в глаза – видит крохотные изображения себя же, ещё и ещё, туннель собственных лиц – силится осознать тянущее где-то в груди, неявное ощущение.
Не понимаешь словами – слушай вот так.
Вслепую, на ощупь, Яся пытается подобрать нужный ключ из воображаемой связки – что, если отвращение потянет вслед злость, что, если страх позовёт с собой гнев, – и выбирает одно из всего, что чувствует в этот момент.
Очень холодно, очень спокойно, без торжества, без малейшего желания задеть, она говорит: «Да не нравишься ты мне».
Следующие несколько дней Яся будет особенно крепко обнимать маму перед тем, как уйти, даже испишет и спрячет за книгами некий тетрадный листок, но ничего не изменится ни день спустя, ни неделю, ни после. Листок найдёт и потихоньку выбросит.
Всё прошедшее станет сном, и непонятным будет казаться всё то, что случилось до этого дня: наваждение, блажь и ошибка.
И ещё кое-что. То ли это была игра света и тени, то ли искажение восприятия – в ту секунду он готов был поклясться: её губы не шевелились. Тянет курить, но
на территории мук курить запрещено.
Ответ 5
Я не чувствую, что выгляжу сколько-нибудь хуже, чем обычно
месяц назад, Кира
Туфли жали ну просто безбожно – мама не угадала с размером. И чего ей сдались эти туфли, непременно хотела всучить, повторяла всё «Кира, надень» и через слово вставляла имя какой-то знакомой, чья племяшка везла их с Италии – будто сейчас проблема что угодно откуда угодно достать, – но, конечно, именно эти Кире сделали итальянцы, на её узкую ступню, никому больше не подойдут.
Проще было надеть, чем с ней спорить.
– Вот же красавица! – сказала мама тогда.
В её голосе слышалась гордость. В её голосе: это я сотворила её, большеглазую тихую Киру с идеальной матовой кожей, и потише, речитативом, мелкой сноской, бегущей строкой: а вот это, уродливое, наносное – ряд дурацких колечек, пробивших нежное ухо, взгляд скучающий из-под полуприкрытых век – то издержки эксплуатации, к производству претензии нет.
Без серебряных мелких колечек ухо выглядит незавершённым, пальцы щупают пустоту. Им непривычно легко без металла – ненужная, гадкая лёгкость, будто лишаешься части себя. Почти-Кира чуть скрыла ухо прядью завитых волос: некрасивая попаданка в тело чужой красивой. В детстве она панически боялась умереть, принимая ванну: всё казалось, от этого призрак во веки веков будет голым, и мучительная неловкость, невозможность скрыться от глаз, прилипнет к тебе навечно, станет заместо одежды – да ходи так, одетая в стыд. Кира, которая полностью Кира, будто бы умерла прямо в ванне. Этой, наполовинчатой, норм.
Не такие уж близкие родственники – те, у которых сын женится. Только раньше Кира на свадьбах и не бывала. Где-то теплилась память об интересе: не то чтобы прям «я хочу», а «какое-то время назад я бы хотела пойти». Было понятно, зачем это нужно маме. Показать, что дочка в порядке, что все эти сплетни – всего лишь досужие домыслы, что Кира нормальная – ясно? – нормальная. Зато живёт вот одна – молодец, ну взяла академ – её право, ваши-то все на ваших шеях сидят, ножки свесили, а моя стоит на ногах, на узких своих ступнях, упакованных в дорогие туфли, да-да, из Италии вот привезли, как влитые, как будто бы на заказ.
Кира трогает шёлк. Она хочет, чтоб платье всегда так висело отдельно на плечиках как какая-то часть интерьера, но проскальзывает внутрь, и сама уже часть интерьера. Ткань обличает неровности кончиков пальцев, её как-то неловко касаться и немыслимо – быть как бы ей, светящейся, мягкой, почти невесомой.
Когда Кира щупает шёлк на себе, то не чувствует тела под ним.
Платье закрыло предплечья с незаживающими следами ногтей. Его тоже принесла мама, хоть у Киры было своё чёрное.
– Не на похороны идёшь, – сказала мама.
Вяло всплыли обрывки из лекций: невестин наряд значит саван.
Кира сказала: «Ок», и это её обычнейший разговор [6] .
Она подъехала позже, уже в ресторан. Пропустила, как молодые пофоткались в парке, у Вечного огня, как жених таскал невесту через кучу мостов, как запускали голубей и крепили малютку-замочек, ключ закинули в реку ржаветь среди прочих. Замочку никак не находилось места, было свободное, только невесте не льстило соседство амбарного замка с намалёванным криво «я + бухло», а жених, хоть и счёл это забавным, всё же решил не перечить. В парк Победы заехали тоже. Дети поназалезали на пушки, цеплялись за крылья самолётов. Очень старательно, очень сосредоточенно малыш пытался запихнуть руку в дуло – посмотри, вот хорошее фото. Вот ещё невеста и танк. Хорошо. Никого не забыли? Если что, можем и повторить этот кадр, который вот с танком, или какой-то другой.
6
– Норм, – говорит она.
– Ок, – говорит она.
И больше нельзя ничего добиться. Захотят – сами скажут. Захотят – сами всё объяснят. К чему утруждать себя? Ей не очень-то и интересно.
Разговаривать – тяжкий труд. Каждое слово тянет исподволь силы, приходишь домой – и не можешь потом отлежаться.
(Есть и те, кто так не считает: всё им мало, всё лезут и лезут, хотят говорить, будто кормятся этим.)
– Ну, не придумывай, – слышит Кира от мамы, пытаясь ей объяснить.
А ещё:
– Помолчи – за умную сойдёшь.
Кира сходит за умную ловко – позабыла, на самом-то деле она там умна или нет.
– Я тебя знаю как облупленную, – вновь говорит мама, а Кира вслушивается привычно – сейчас же расскажут, какой стало время побыть: облупляется слой за слоем всё, что столько годов нарастало, и, может, под теми слоями вовсе и нет ничего. Пустота. Тишина.
Кира почти никогда не звонит (эй, вы чего, ну какой сейчас год) и вообще очень рада, если не надо звонить. Все слова остаются на кончиках пальцев, выливаются в километровые строчки. Набирает – стучит так проворно, как мелодию выбивает.
Когда кассир в магазине говорит заученное «Здравствуйте!», Кира не сразу осознаёт, что это сказано ей. Затем понимает, что нужно ответить, собирается с мыслями, а чек уж пробит, и кассир адресует «Здравствуйте!» следующему за ней. Не успела. Может, в другой раз?
Разговаривать необязательно. Разве же для того даны обходные пути, чтобы вновь возвращаться к звукам собственной речи?
Но каждую ночь, перед тем как уснуть – в то самое время, когда сон не подобрался вплотную, но и явь начинает казаться не слишком реальной, – продумывает до мелочей несостоявшиеся диалоги, ведёт в своих мыслях содержательные беседы.
– Норм, – сообщает Кира по этому поводу и пожимает плечами.
Предплечье вопит полудюжиной крохотных ртов; срастутся, замолкнут к утру.
Карусель смартфоновых фоток, охающий хоровод родни.
Запустился, натужно скрипя, механизм поздравлений и обязательных родственных реплик: «как вы там? – потихоньку», кровного этикета, быстрых оповещений о ключевых моментах, до которых сжимается жизнь в пересказе, сразу мнится донельзя скучной, потому что мы без подробностей все – родился – потихоньку пожил – да и умер.
– Безумно рада, что ты оправилась. Ну, что тут сказать… Жизнь продолжается! [7]
7
Это неправда. Время и остановилось, и что есть силы скакнуло вперёд.