Яся уже выдала весь спектр эмоций – и в ответ ничего. Почему Кира не чувствует то же? Как ей ещё объяснить, доказать?

– Слушай, я твоя сестра, – начинает Яся издалека и быстро осекается. – То есть формально, наполовину… Есть же слово такое – полусестра?

– Кто?

– Полусестра.

– Полусестра-полубрат? – на всякий случай уточняет Кира, смерив взглядом непрошеную родню, кивком указуя на птицу. – А это кто? Зачарованный на хрен кузен?

И сама теряется от непривычного тона. Может, когда-то она в самом деле так говорила.

Яся немедленно расхохоталась, шлёпнула себя ладонью по колену, сказала «ну даёшь», молниеносно вернула лицу выражение крайней сосредоточенности, а голосу – деловитый тон и кивнула подбородком в сторону Киры «продолжаем?»

Кира за это время успела изогнуть бровь. Так и смотрела.

– Ты разве не чувствуешь, что после гибели отца что-то изменилось?

Ложка гнётся в руках. Это последняя капля: девчонка переходит все допустимые границы и правила. Конечно же изменилось, всё изменилось. Зачем она приехала? Напоминать о том, что хотелось забыть? Или сидеть неумолчным укором, требовать непонятное. Хватит, пошла уже вон. Кира не обязана вникать в этот бред. Никто никому ничего не должен.

Кирины пальцы оставляют следы на плечах: она, как может, держит себя в руках.

– Ещё успеваешь на поезд. Вызвать тебе такси?

Куртка поверх толстого, не по размеру свитера застёгивается с трудом, едва не трещит по швам. Яся сосредоточенно наматывает шарф, прячет лицо до самых глаз. Подхватывая вещи, нервно дёргая змейку на куртке, девчонка не перестаёт говорить, будто бы хочет, чтобы слова остались и после того, как она отсюда уйдёт.

И, обернувшись на пороге, едва ли не кричит что-то вроде «я тоже это чувствую», что это касается их обеих, но Кира не слышит – их горе несопоставимо, что она пытается доказать? Что ей тоже не хватает отца? В ушах начинает звенеть. Недостаточно страшно, чтобы позвать на помощь, – и достаточно, чтобы всей сжаться в комок, занимать поменьше бы места, чтобы никто никогда не нашёл, но темнота её видит, исподволь, крадучись, подбирается, Кира едва успевает закрыть замок,

Гонит прочь совсем свежее воспоминание – в память только вот перевелось разбитое на последовательность кадров: обиженный рот удивительно чётко произносит слова.

Надоедливая девчонка, Яся, сказала не «это».

Она определенно говорила «их». «Я тоже их чувствую».

Кира видит перед собой её перекошенное злое лицо и запоздало понимает: эмоция называется «отчаяние».

Слегка отведя занавеску, Кира смотрит во двор. Там, под фонарями, сердито раскачиваются качели – Яся лежит на спине и в ту же секунду поднимается и смотрит в сторону Кириного окна.

Кира отступает за занавеску. Что за бред. Она не может никого тут заметить. Она даже не может и знать, в какое из окон смотреть. Указательным пальцем потирает кольцо, и выходит, что пальцы соединяются в корявое «ок».

Всё же не по себе.

Нет времени ни на успокоительный вдох, ни на счёт от десяти и обратно.

Не успеешь – пеняй на себя.

Искрами бросается снег, россыпь фонарей плещется в Кириных зрачках. Волосы падают на лицо. Нетерпеливо отбрасывает.

Яся не на вокзале. У неё не хватило ума даже пойти куда-то в тепло. Она сидит на первой же скамейке у дома. Ну, как сидит, скорее полулежит: ноги, согнутые в коленях, заброшены за спинку скамьи, тело не всё уместилось на узком сиденье, руки под головой служат ему опорой, пустые глаза ловят свет фонаря.

Снег больно режет глаза. Если долго смотреть, то по направлению взгляда появляется большое световое пятно, которое не исчезает, даже когда смыкаются веки.

Площадка, тонко покрытая снегом, исхожена сотнями маленьких лап. Галки смотрели осуждающе. Галочий глаз – чёрный остров в тумане, зрячая слепота.

«Кыш», – говорит Яся галке.

Вечно птицы как на дуру на тебя смотрят.

Кира издалека замечает бледную в электрическом свете девчонку и белую – при любом раскладе белую – птицу.

От Ясиной всей фигуры будто бы исходит сияние, и откуда-то доносится неземная органная музыка… Недолго. Музыка, хор голосов на неясном чудном языке смолкает, вдали кто-то отчётливо говорит: «Алё. Чего звонишь?» и в слове «звонишь» делает ударение на первый слог, что после органа – хлыстом по ушам. В подворотне кто-то взял трубку, говорит: «Ну, обкашляем этот вопросик, обернёмся враз диким зверем и кабанчиком как метнёмся, так и станет всё хорошо, так и делаются дела».

Кира не знает, с чего начать разговор, и Яся, ничуть не удивившаяся такому повороту событий, приглашающим жестом зовёт присесть.

Кира присаживается рядом, на самый край.

Все трое молчат.

Кира поворачивается, крутанувшись на сиденье, решительно закидывает согнутые ноги на спинку скамьи – спинка больно врезается под коленями, почти ложится, как Яся, и смотрит на свет. Вот в чём дело. При таком раскладе кажется, что снежинки мелькают, как суррогатные звёзды, а ты несёшься навстречу, и больше нет ничего: ни темноты, ни надвигающейся ночи.