В общем, в этот раз стерпел, скрепя зубами, разделив поместную конницу на три неполных сотни и поставив каждого из спорщиков во главе собственного отряда. Пусть все трое у меня под рукой ходят. До поры…

Но это не значит, что они теперь и в остальном войске свои порядки наводить будут.

— Ты, Бориска, впереди царя не лез бы, — окатил я стужей сразу побледневшего дворянина. — Я тебя во главе отряда поставил? Вот им и ведай!

— Так я же о твоей чести пекусь, надёжа, — нашёл в себе силы ответить, Бутаков.

— А не высоко ли взлетел, чтобы хранителем моей чести стать? — зло съязвил я, окончательно ставя на место зарвавшегося сотника. — Ты, Бориска, покуда, всего лишь московский дворянин. Вот выйдешь в думные бояре, тогда… И тогда сначала дозволения спросишь, прежде чем слово молвить.

Может, зря? Как бы Бутаковы на меня теперь зла не затаили. Вот возьмут, и на сторону Шуйского перебегут. Хотя нет, не успеют. Всё время на глазах у меня будут, а уже завтра-послезавтра сражение. Да и нельзя иначе было. Если я сейчас им волю дам, то что потом будет? Стану, как второй самозванец, безвольной игрушкой в руках своих воевод.

— А земные поклоны на время походов для гонцов и докладчиков отменены. Этак, пока иной у моих ног валяться будет, неприятель следом может ударить, а меня о том и упредить вовремя не успеют, — добавил я, оглянувшись на дворян. — Дозволяю поясной поклон бить.

Не, не переметнутся Бутаковы. Их раньше выдадут. Вон как Полозов злорадно скалится. Может, и вправду, повесить брательников, а его во главе всей конницы поставить? Эх, мечты, мечты. Леонтию, я не больше, чем его конкурентам доверяю. Пусть лучше приглядывают друг за другом. Вот разобью Шуйского и вся эта троица уйдёт на второй план. Там более зубастые щуки на первые роли всплывут.

— Что о Шуйском слышно?

— Три дня назад ещё в Ярославле сидел, — после отповеди Бутакову, явно приободрился Ефим, — но, если верить перебежчикам, уже выходить в поход собирался. А вышел или нет, не ведаю. Последний мой гонец к Подопригоре ещё не вернулся. И это, государь, — покосился десятник в сторону Порохни. — Людишки сказывают, что к князю Шуйскому отряд из запорожцев на помощь подошёл. Ещё из тех, что с первым самозванцем на Москву шли.

— Сведения верные? — сразу помрачнел мой соратник.

— Сами не видели. Они с запада со стороны Твери пришли. Две сотни конных, если видакам верить.

Плохо. Нам тут ещё запорожцев для полного счастья не хватало. И так враг нас по численности значительно превосходит. А тут ещё вопрос; как себя Порохня поведёт? Будет ли воевать против своих товарищей? Такого уговора у меня с ним не было.

— Я тебе престол помочь вернуть клялся, Фёдор Борисович, — заметил мой взгляд запорожец. — С тобой до конца и пойду. Попытаюсь товарищей на свою сторону перетянуть. Отзовутся — хорошо, нет — не в первой сечевикам между собой в сече сходится. Господь рассудит, за кем правда была.

— Значит, так тому и быть, — кивнул я Порохне. — До войска далече ли?

— Версты две, государь, — сообщил мне Ефим и добавил, скривив губы: — И ещё на полверсты растянулись.

На полверсты? Меня прямо в сердце неожиданно кольнуло дурное предчувствие. Что может быть более уязвимым, чем находящееся на марше, растянувшееся по зажатой промеж лесов дороге войско? Нет, понятно, что князь Шуйский хорошо если к этому времени из Ярославля вышел. Его осторожность и неповоротливость жирной, красной чертой по всем им проигранным битвам проходит. Да и Подопригора, отслеживая дорогу на Ярославль, не спит. В чём, в чём, а в пренебрежении своими обязанностями в походе, этого раздолбая упрекнуть сложно. Но предчувствие не отпускало, будоража сознание ядом сомнений, не давая успокоиться.

— Вперёд! — рявкнул я, бросая вскачь коня. — Ефимка, не отставай. Дорогу к Подопригоре покажешь!

Почти полтысячи всадников рванули следом, резво погоняя коней по хорошо протоптанной идущей впереди армией дороге. Лес вскоре раздвинулся, разжав свои тиски, сменился широкой, покрытой рыхлым снегом поляной, затем шустро бросился с пригорка навстречу, вновь зажимая дорогу в своих объятиях. Я уже не скакал впереди, уступив первенство отряду Порохни, сместился ближе к центру, окружённый телохранителями Семёна.

Ну же, скорее! Мы уже больше двух вёрст проскакали! Где же войско?!

Я до боли закусил губу, сдерживая рвущуюся наружу тревогу и облегчённо выдохнул, увидев, как за очередным поворотом отряд Порохни уткнулся в хвост войскового обоза.

— Догнали, государь, — зачем-то констатировал очевидный факт Семён, пряча своё недоумение за каменной маской лица.

Мол, и чего тут было на ровном месте психовать? Скачки, вон, на лесной дороге устраивать? Нормально же всё!

«И, вправду, чего это я? Тихо всё, спокойно», — я вглядываюсь в нескончаемую череду скользящих по дороге саней, силясь разглядеть задние ряды пехотинцев. — «Только полозья по накатанному насту скрипят да лошади после бешеной скачки отфыркиваются», — я вновь закусил губу, пытаясь понять, что в увиденной картине меня продолжает смущать и от души чертыхнулся: — «Так эти сани и смущают! По заведённому мной порядку, принадлежащие каждой сотне сани рядом с ней находится должны. Тогда за ними в случае неожиданного нападения и укрыться можно, и те же козлы быстро снять. Опять же и сам обоз таким образом под охраной оказывался. А тут какой-то умник весь обоз в хвост колонны определил.И следом только пара десятков копейщиков идёт. Кто хочешь; налетай и руби обозных. Хорошо хоть броньки в телеги не поклали и копья на плечах несут. Эту науку я в копейщиков на уровне рефлексов вбил».