— Бей!

Второй залп, окончательно смешал вражеские ряды, заставив ослабить напор на копейщиков Кривоноса. Чем Кузьма тут же и воспользовался, отдав команду на сотни раз отработанное перестроение. Ощетинившаяся копьями стена неожиданно раздвинулась, сжимаясь к краям и в упор по крутящимся на месте всадникам разом жахнуло шесть пушек, заливая открывшееся пространство картечью.

Вражеский отряд превратился в бесформенную, мечущуюся во все стороны массу. Крики ужаса, беспомощно бьющие копытами, опрокинутые в снег лошади, стоны и плач раненых. И всё же враг был не сломлен. Большая часть уцелевших сплотилась вокруг одетого в богатый, панцирный доспех боярина, что-то кричавшего воинам, а не менее полусотни всадников развернулось в нашу сторону, понукая утопавших в снегу коней.

— Ну, это они зря, — покачал я головой, наблюдая за насыпавшим в затравочное отверстие порох стрелками. Сами пищали они уже зарядили. — Не учли, что у нас, если со стрельцами сравнивать, на зарядку времени в два раза меньше уходит. Не успеют.

Стоявший рядом стрелок захрипел, схватившись рукой за древко стрелы. Следом прилетели другие, выбивая моих воинов из строя.

— Фитили пали, — зло прорычал Кердыба, косясь на взявшихся за луки всадников. — Держать строй!

— Государь.

Меня оттеснили телохранители, закрывая своими телами.

— Да чтоб вам, — выматерился я, потрясая так и не разряжёнными пистолями. — Совсем обнаглели!

— Пли!

Для почти добравшегося до нас отряда слитный залп почти сотни пищалей оказался фатальным, сметя в снег всадников вместе с конями. Второй залп полоснул по основному отряду, выбив из седла и их командира. И тут на остатки вражеской конницы посыпался град стрел и во вновь смешавшиеся ряды врезалась сотня Подопригоры.

— Это победа, государь, — оскалил рот в кровавой улыбке Семён.

— Разве это победа? — не согласился я с ним, с горечью смотря на усеянную телами дорогу, и охнув, кинулся к осевшему на снег ординарцу.

Я вновь растерялся. Видно день сегодня такой выдался; много о себе возомнившего попаданца мордой в реалии суровой действительности ткнуть. Хотя, нужно признать, до этого я полноценной армией не командовал, в походы её не водил и, соответственно, с последствиями неожиданной атаки вражеской конницы ранее не сталкивался.

Вокруг царил ад. Люди метались по сочащемуся кровью снегу, что-то заполошно горланя и бестолково тыкаясь друг в друга, кидались к раненым сотоварищам, добивали стонущих врагов и жалобно хрипящих лошадей. Воздух вокруг почти осязаемо уплотнился, напитавшись болью, страхом, злобой. И трупы. Сотни трупов заполнивших собой относительно небольшой участок свободного от деревьев пространства; изломанных, окровавленных, порой неестественно выгнувшихся в жуткие позы.

Я осторожно выбрался на дорогу, перед каждым шагом внимательно выбирая место, куда поставить ногу, подошёл к заваленному телами воеводе, что возглавил так дорого обошедшееся для моего войска нападение.

— Что же тебе в Ярославле вместе с Шуйским не сиделось, а? И сам сдох, и столько людишек напрасно погубил.

— Никак признал его, государь?

— Признал, — я с трудом сдержался, оглянувшись на голос Подопригоры. Не время сейчас на нём свою досаду и злость срывать. Не время и не место. Слишком много он мне пользы принести успел, чтобы вот так, не выяснив для начала причину его ротозейства, на своего ближника всех собак спускать. — То Юрка-стольник, последний из рода князей Ушатых. Помнится, его батюшка незадолго до своей смерти в Шацк на воеводство послал. А он вот где оказался. И ведь не оповестил никто, — всё же не удержался я от упрёка. — Как так вышло, Яким, что ты появление пяти сотен поместной конницы не заметил? Или сделал вид, что не заметил?

— Не заметил, государь, — Подопригора сильно побледнел, но глаза в сторону не отвёл. — Вчера Шуйский ещё в Ярославле пировал. А сегодня у меня два дозора обратно не вернулись.

Я выругался, не в силах удержать в себе бранных слов, глубоко вдохнул в себя морозный воздух, пытаясь успокоиться.

— У тебя дозоры пропадают, а ты, сидя у печи, медовуху пьёшь?

— Я в походе не пью, государь, — ну да, тут я немного сгоряча перегнул. В чём, в чём, а в пьянстве во время боевого похода Подопригора замечен не был. — А дозоры, и раньше, бывало, на пару дней пропасть могли. В дороге всяко случиться может. К тому же я на развилке, что с тракта к моей деревеньке ведёт, пост оставил. Там холм, леса нет. Далеко видно.

— Их тоже вырезали? — проскрипел снегом подошедший Мизинец.

— Вырезали, — согласился с пушкарским головой Яким. — По всему видать, обмануть как-то вражины смогли. Михайло был десятник справный. Оружных людишек бы не проглядел.

— И как же тогда до него ярославцы добрались?

— Так может его спросим, государь?

Стоящие за Подопригорой воины расступаются, вытолкнув вперёд пленника. Тот, сражённый услышанным титулом, бухается на колени, прямо в сочащийся кровью снег.