— Звучит логично, — кивнул Маршалл. — И если эти чётки чего-то стоят как произведение искусства, то это объясняет…

— Можно внести предложение? Оставьте их мне, и я покажу их сестре Перепетуе, которая знает о религиозном искусстве больше, чем я могу представить. Не удивлюсь, если она назовёт вам даже имя резчика и собственно тот период его работы, когда они выполнены.

— Спасибо. Попытаться стоит. — Он вручил чётки.

— И, лейтенант… Вы не станете мне ничего говорить об… обстоятельствах? — В её глаза вновь вспыхнули искорки.

— Конечно. Но там ничего интересного. Достойного вас, сестра. Просто нужно попытаться проследить бродягу, позволившего себя убить. Эти чётки — единственная нить, по которой мы можем установиьт его личность.

— Так-так… Нет! О, лейтенант, я стыжусь себя. Я уже год была добродетельна, не так ли? Мы добрые друзья, я люблю ваших детей и никогда не пыталась вмешиваться и раскрывать ваши дела за вас. Я даже заткнула уши в тот вечер, когда вы пытались рассказать мне о деле с отравлением Магрудера, и посмотрите, как прекрасно вы сами его раскрыли.

— Через три недели, — сказал Маршалл, — и готов поклясться, что вам не понадобилось бы и пяти минут, чтобы найти ключ в той нетронутой коробке спичек.

— Прошу вас. Не пытайтесь мне льстить. Это ваше дело — раскрывать преступления, а не моё. Я хочу быть добродетельной. Но я так долго была такой, что в итоге… зазудело.

— Мадам, после вашей работы год назад вы можете раскрывать мои дела в любое время, когда захотите. И если зудит, почему бы не почесать?

— Трудно объяснить… Но взглянем на вещи так. Вы знаете сестру Фелицитас. У неё есть порок; это любовь поспать подольше. Вы были бы… ну, можно сказать, что вы бы дали ей повод согрешить, предложив ей хорошую перину. Или сестра — нет, не буду называть имён; но вспоминаю двух или трёх, кому лишь дьявол способен оставить коробку шоколадок. Видите ли, правила ордена, не говоря о нашей собственной преданности вере, оставляют в нашей жизни немного места для того, что мир считает большими и серьёзными пороками. Так что мы начинаем осознавать важность остальных из Семи смертных грехов. Все признают зло Похоти, большинство людей опасаются Скупости, по крайней мере, на словах; но есть опасность для души и в Чревоугодии, и в Лености. И в Гордыне. Когда вы только что были столь добры, что сказали, будто я помогла вам… Нет, это ложная скромность, худшее проявление Гордыни. Когда я помогла вам, то очень гордилась тем, как я умна. Я почувствовала силу. Я даже, — опустила она глаза, — почувствовала власть над жизнью человеческой. И не хочу этого вновь. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы узнать то, что вам нужно, об этих чётках, но не хочу знать большего. Точнее, хочу, но не хочу этого хотеть.

— Хорошо. Но я тоже должен признаться. Весь последний год я надеялся как-нибудь соблазнить вас вернуться туда, где вы, думаю, на своём месте. Да, мне нужна была помощь с этими чётками, но я был рад ей, потому что это дало мне возможность предложить вам дело, требующее ваших специальных знаний. Это не так уж и важно, но если вы меня выслушаете и скажете…

— Нет, — твёрдо произнесла сестра Урсула. Мгновение они, полицейский и монахиня, сидели, глядя друг на друга серьёзно, словно несчастные влюблённые. Затем Маршалл улыбнулся.

— Хорошо. Но если дьявол когда-нибудь решит невыносимо искусить вас, я буду на его стороне. Наши силы потеряли прекрасного полицейского, когда вы решили надеть клобук.

— Спасибо. А теперь мне пора пытаться утешить сестру Пациенцию — или нет, в часовне ждёт та странная женщина.

— Что случилось с сестрой Пациенцией? — потребовала Конча. Для неё монахини, знавшие её с детства, были кем-то вроде тётушек.

— Боюсь, она довольно-таки раздосадована, и это понятно.

— Что случилось?

— Она транскрибировала шрифтом Брайля один из романов о докторе Дерринджере и написала наследникам Фоулкса. Известно, что подобное согласие всегда даётся автоматически, нужно просто получить формальное разрешение. Так вот, наследник ответил, что был бы рад, если слепые прочитают произведение его отца, и возьмёт стандартную сумму за переиздание.

— Опять Хилари! — присвистнул лейтенант Маршалл. — Если так пойдёт, я ещё буду расследовать его убийство.

2

Часовня — целомудренная новая бело-золотая мемориальная часовня Руфуса Харригана, выстроенная на средства Элен, тёти Кончи — была пуста, если не считать элегантно одетую женщину, преклонившую колени у алтарной преграды. Услышав шаги монахини, она встала и перекрестилась — медленно, как человек, для которого этот жест ещё нужно обдумывать шаг за шагом.

Сестра Урсула преклонила колени перед алтарём.

— Вы хотели поговорить со мной? — тихо спросила она.

— Если вы будете так добры к страдавшей.

— Можем выйти в патио. Непочтительный мужчина с трубкой ушёл.

— Благодарю вас, сестра.

— Что вы хотели? — спросила сестра Урсула, пока они шли по коридору.

— Я хочу знать всё о том, каково быть Невестой Христовой.

Рука монахини бездумно теребила странные чётки.

— Знаете, на этот вопрос нелегко ответить. Сестра Иммакулата работает сейчас над биографией блаженной матушки Ла Рош, основательницы нашего ордена. Она говорт, что любая, кто пытается выразить словами истинный смысл жизни монахини, должна быть или святой Терезой, или простушкой.