Он знал, что его время с ней подходит к концу, и, по крайней мере, внутри он был готов признать, что хотел больше ее вопросов… больше ее внимания, прежде чем она уйдет от него навсегда.

Тем не менее, он ловил каждое ее слово, когда она пела глупые песенки и спрашивала, какие у него любимые блюда.

Возможно, это к лучшему, подумал он про себя, наблюдая, как она продолжает смотреть на деревню.

Ночной сон не избавил его от беспокойства, вызванного ощущением произошедшей в нем перемены. Первые зачатки привязанности пустили корни, такие же прочные, как заросли плюща, что цеплялись за деревья и взбирались все выше к солнцу. Она… нравилась ему. И это приводило его в ужас.

Даже больше, чем его зверя-собственника внутри, рычащего не отпускать ее.

Возможно, то, что они расстанутся сейчас, к лучшему.

Лучше бы он никогда не позволял этой привязанности расцвести — потому что знал, так же точно, как знал охотничьи тропы и склон западных гор, что она может погубить его.

Он привык быть один. Так было легче. Он знал, как позаботиться о себе, знал правила своего клана и мира. Ореку не было места рядом с этой человеческой женщиной, ни в ее мире, ни в ее жизни.

Так будет лучше.

Слова застряли у него в животе, как протухшее мясо.

Орек наблюдал за ней краем глаза, не уверенный, что удерживало ее. Он почти ожидал, что она побежит, чтобы впервые за несколько дней увидеть людей, что должно было означать для нее настоящую безопасность. Он полагал, что быть среди себе подобных — это утешение.

Спустя еще одно долгое мгновение она моргнула, как будто просыпаясь, и повернулась, чтобы передать ему щенка. Малыш пискнул и замурлыкал, свернувшись калачиком у него на ладони.

Прочистив горло, но не глядя на него, Сорча сказала:

— Тебе следует называть его Даррах. Твой маленький желудь.

— Хорошо, — согласился он.

Сорча глубоко вздохнула и, наконец, повернулась к нему лицом. Ее улыбка была странно грустной, и если бы Орек лучше знал манеры других, он мог бы подумать, что она стала почти… застенчивой.

— Спасибо тебе, Орек. За все.

От глубокого, проникновенного тембра ее голоса по его шее снова пополз жар. Он покачал головой и отвел взгляд.

— Это было правильно.

— Да, но это было нелегко. Ты ничего мне не был должен и рисковал всем. Я действительно…

К его удивлению, ее глаза остекленели, как будто она была близка к слезам. Внезапно она чопорно протянула ему руку, ее губы сжались в решительную линию.

Орек видел этот человеческий обычай сцеплять запястья. Он протянул ей правую руку, но вместо того, чтобы взять ее за запястье, он притворился невежественным и сжал ее руку в своей. Она была крошечной по сравнению с ним, такой хрупкой, такой мягкой. Его сердце странно забилось в груди, когда она сжала его руку в ответ.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила она, не выпуская его руки.

Он оборвал себя на полуслове в ответ на ее вопрос, мысль о том, что завтра, и послезавтра, и каждый следующий день нечем будет заполнить, заставляла его душу сжиматься. Идея вернуться в клан казалась отчаянной надеждой той первой ночью, когда он позволил себе эту фантазию, чтобы набраться смелости для предстоящего шага. Но при свете дня стало очевидно, что путь назад для него закрыт.

Отсутствие Сорчи, как и его собственное, было бы легко объяснить. Даже если бы Орек не привел Сорчу сюда, если бы он расстался с ней в ту первую ночь, или даже если бы он просто разорвал ее путы и отправил восвояси, его все равно обвинили бы сполна. Они бы сказали, что он украл ее для себя.

Темный, уродливый голос внутри него желал, чтобы это было так.

Возьми ее, спрячь, предъяви на нее права.

Теперь все, что можно было сделать, это увести следопытов подальше от человеческой деревни, глубже в западные леса. Он предполагал, что будет бродить, пока его не посетит идея относительно того, что делать. Возможно, он смог бы найти клочок земли, подальше от орков и людей, и назвать его своим. Клан из одного человека.

Ничего из этого он Сорче не сказал. Он ненавидел слезы, скатившиеся с ее нижних ресниц.

Он с удивлением подумал, что, возможно, ей небезразлично, что с ним случится, что она может волноваться за него, когда они расстанутся, — но, как и его обреченную привязанность к ней, он безжалостно отбросил эту мысль.

Она всего лишь проявляла вежливость, всего лишь успокаивала свои собственные опасения по поводу того, что она сделала с его жизнью.

— Я буду охотиться, — вот что он наконец сказал.

Это не было ложью.

По правде говоря, это был его единственный реальный план.