Вечер воскресенья посвящаю Саше. Мы обсуждаем дела, немного спорим и даже ссоримся. Он разносит сметы в пух и прах. Я не во всем согласна, хотя позиция Саши тоже понятна – он более опытный, и на нем больше ответственности. Потом думаю полночи, как сделать лучше, и засыпаю под утро.

В понедельник я приезжаю на час позже. Врываюсь со стаканчиками кофе, в глубине души надеясь, что у Смолина проснется совесть, и он выпишет единственному экологу премию за заботу об инженерах.

– Доброе утро! С началом недели! – здороваюсь с Дариной, раскладывая угощения на столе. – Нас двое? Я думала, опаздываю.

– Все в цехе, – сообщает она между прочим. – Скоро вернутся.

В этот момент в кабинет заходит ПалСаныч Рыбаков, здешний начальник, и расплывается в улыбке. Показушное добродушие мало впечатляет, я прекрасно помню, как он проехался по Смолину утром во вторник, после моих жалоб. Рыбаков прохаживается по кабинету, а потом гостеприимно открывает дверь кладовки.

– Вы извините, что мы сразу не подготовились. Ожидали, что вы предпочтете удаленную работу, как всегда было в таких случаях. Но ошибка исправлена. Прошу, Элина Станиславовна.

Я замираю. Кончики пальцев неприятно покалывает. Рыбаков смотрит пустыми глазами, не моргая. Не верю я в говорящие фамилии, такое может позволить себе только Гоголь, но здесь прямо как в «Ревизоре». ПалСаныч кивком указывает на дверь, за которой… крошечная комнатка без окон. Точно кладовка, иначе не назвать – я заглянула в один из дней, когда задержалась и уходила последней.

Вот, значит, что. Они все лопали мои угощения, улыбались, а сами готовили темный угол?

Стакан с кофе жжет пальцы. Я представляю себе тайный субботник команды, на котором все вкалывают с утра до ночи, ухахатываясь и воображая, как запрут меня тут. Бросаю растерянный взгляд на Дарину – та не отрывается от мобильника.

Сердце стучит.

Больше всего на свете я ненавижу чувствовать себя глупо. Это одновременно стыдно и как-то невыносимо обидно.

Краска жаром печет щеки.

Оставляю сладости на комоде и делаю несколько шагов вперед.

– Что вы имеете в виду? – интересуюсь дерзко. Хотя саму душит разочарование.

Заглядываю в каморку – давят стены, потолок и пол. Камера, в которую кое-как впихнули стол, стул и полку для документов.

Меня им туда впихнуть не получится.

Или да? Вдруг ощущаю сильное одиночество. Рыбаков по-прежнему не моргает.

– Нравится? – спрашивает весело.

– Уютно, – хвалю я неискренне. Пульс отчего-то ускоряется.

ПалСаныч самодовольно кивает:

– Может быть, не так шикарно, как вы привыкли в своих небоскребах, но, по-моему, очень даже ничего. Располагайтесь. Мы решили выделить экологам отдельный кабинет.

– Я единственный эколог на проекте.

– Да, пока так. Если Платон Игоревич затребует еще, то добавим вам соседа.

И посадим его вам на шею, потому что больше некуда.

Рыбаков открывает дверь шире, одаривает хищной улыбкой. Я быстро перевожу глаза на стол Смолина, за которым прекрасно работалось всю прошлую неделю, и чувствую, как слезы пекут глаза. На ранее свободной стороне стола стоит фикус.

Фикус, блин.

Которого раньше в кабинете не было, я бы точно запомнила! Рядом ноутбук босса. Получается, Смолин припер с утра растение, чтобы занять мое место?

Они все объединились против меня.

– Прошу, Элина Станиславовна, не стесняйтесь, – воркует Рыбаков.

Поспешнее, чем планировала, захожу в каморку и закрываю дверь. Отдать мне должное – без хлопка. Обессиленно опускаюсь на стул и закрываю лицо руками, потом тру виски.

Стены и потолок действительно давят, мне становится нестерпимо душно. Я кручу головой и обнаруживаю под потолком небольшое оконце. Вскакиваю, гадая, смогу ли его открыть. Нужно встать, наверное, на стол, чтобы дотянуться, и то не факт.

Я хочу немедленно выйти из кладовки и глотнуть кислорода, но отчего-то кажется, что Рыбаков ждет именно этого и будет радоваться, чего допустить никак нельзя. Он, видно, в бешенстве, что Саша исправил сметы, они со Смолиным пытались протолкнуть своих поставщиков.

Я достаю ноутбук из сумки, включаю. На почте письмо. Ага, Смолин еще рано утром посмотрел сметы и заполнил последнюю таблицу с моей зарплатой. Я моргаю несколько раз, потому что кажется, что зрение подводит.

Смолин определил мне точно такую же сумму, как, полагаю, и остальным химикам, вот только без нуля на конце.

В десять раз меньше.

Работая над грантом, я даже кофе для команды не оправдаю, не то что свое питание. И дело не в деньгах (иногда ради цели можно затянуть пояс), а в унижении. Испепеляющем, надменно-демонстративном.

Оглядываю каморку и сжимаю губы – сильно, чтобы не дрожали.

«Ты здесь не нужна», – словно говорит мне команда во главе с боссом. Хором и значительно громче, чем неделю назад.

С каждой секундой становится все более душно. С жутким скрипом я толкаю стол к окну, забираюсь наверх и тянусь к форточке. Достаю с трудом, приподнимаюсь на цыпочки. Именно в этот момент дверь открывается.